На следующее утро я проснулась все так же свободной в пределах своей клетки. Моя рука не была привязана к кровати. На верхней ступеньке лестницы, ведущей в часть дома хозяина я обнаружила большой пакет с продуктами. Художник не появлялся три дня, а я убедилась, что узкие окошки у потолка моих комнат не открываются и слишком узки, чтобы в них пролезть, вздумай я разбить их. Остальное время я развлекалась уточнением и развитием личной мифологии, а также примеряла на себя способы, которыми могла бы убить человека – такой вариант развития событий все еще казался вполне вероятным. Смогла бы я, например, воткнуть кусок разбитого зеркала ему в шею? Пока в своих размышлениях я не доходила до того, как незаметно раздобыть орудие или оказаться в ситуации, в которой бы мое нападение стало бы наиболее неожиданно, физически удобно и безопасно для меня, скорее я пыталась понять, смогу ли я воткнуть кусок стекла в шею живого человека. Казалось, что смогу.
На четвертый день Художник принес чистое полотно. Наручников не было. Я, приняв душ, одевшись и позавтракав, села в кресло с книгой. Роль Шахерезады я пока отложила, предполагая, что услышанное от меня должно начать реализовываться на картине – ход в игре переходил к противнику.
Скрываясь за чтением книги, я потихоньку наблюдала за Художником. Он был спокойнее, чем в предыдущие дни, и выглядел более здоровым и аккуратным. В туалет я выходила уже без разрешения, но заметила, что он не давал мне взглянуть на картину. При малейшем подозрении, что мне может открыться хоть уголок, он ревностно разворачивал полотно ко мне задником. Что ж – вот и новое правило.
Через несколько дней я стала замечать признаки деградации: одежда снова покрылась пятнами, волосы засалились, взгляд стал бегающим и нервным, росчерки карандаша по полотну – редкими, но агрессивными.
– Я всегда любила быть одна. С самого детства. – Начала я без разрешения. Взгляд мой был направлен в книгу, но я знала, что он прервал работу и смотрит на меня. – Пряталась в шкафах и под кроватью, став старше, проводила больше времени вне дома, но против родителей не протестовала, из дома никогда не убегала: нотации давались мне тяжелее, чем мягкое уклонение. Избегать собственной позиции мне удавалось примерно до универа, точнее до того момента, когда нужно было принимать решение о том, куда поступать. Родители настаивали на том, чего я точно не хотела. И в ответ из вариантов, которые нравились мне, я выбрала тот, который меньше всего нравился им. Я одновременно встала и на свой собственный путь, и на путь протеста против родителей. Тогда я еще это так не воспринимала – просто инстинктивное решение. Свой собственный отколовшийся мирок, тогда еще зародышевый, с размытыми границами, но уже подконтрольный мне, я осознала только после окончания универа. Тогда и в честь этого я сделала свою первую татуировку. – Тут я подняла взгляд на Татуировщика, сняла носок с правой ноги и слегка задрала штанину свободных домашних брюк, открывая цветок на верхней части ступни.
Ход был рискованным, знаю, и здравый смысл подсказывал не доходить до последней детали, но внутренний демон все шептал мне что-то про подчинение, и я не сдержалась. На лице Татуировщика появилось почти детское удивление, сменившееся задумчивой полуулыбкой. Он больше не смотрел ни на меня, ни на картину, а, кажется, ушел вглубь себя, перестраивая видение меня и своей картины в связи с услышанным. Некоторое время спустя он принялся что-то стирать и перерисовывать, чем занимался до обеда, а затем поднялся к себе, забрав полотно.
Я встала с кресла, открыла холодильник и достала бутылку вина, которую купила еще до того, как мой мир захватили демоны. Почему во множественном числе? По началу я и сама не поняла, с чего это я сформулировала фразу именно так. Это была автоматическая мысль. Но наливая в бокал в вино, расхаживая по комнате и делая маленькие будоражащие чувства глотки, я начала размышлять о собственных демонах. Эта игра, очевидно, не только захватывала меня, но и что-то меняла во мне, в моем представлении о себе, об отношениях с миром. Меня вдруг поразила мысль, что я не чувствую потери чего-то от этой вынужденной изоляции. Да, ситуация опасна, я не сошла с ума, не заразилась стокгольмским синдромом, не потеряла чувства реальности (по крайней мере, мне так казалось), но лишившись всех контактов с внешним миром я не чувствовала никакой пустоты. Я будто бы в очередной раз отбросила что-то лишнее. И если представить на минуту, что я точно знаю, что Художник не представляет для меня угрозы, то этот мой новый мир вполне можно считать эволюцией предыдущего. И эволюция эта заключалась в упрощении контроля. По сути, этим путем я и шла. От неуправляемых связей с многими людьми, вещами и событиями к управляемому минимуму.
