Завтрак на кухонном столе меня, пожалуй, не удивил. Хоть я и не обольщалась насчет моего положения, жестокости пока не чувствовала. Яичница, помидоры, хлеб, сыр и кофе – все было горячее, и приготовленное не на моей кухне, моя сковорода стояла чистой на плите, да и посуда была не из моего комплекта. Он готовил у себя. Есть не хотелось, но что-то подталкивало меня проявить уважение к этой странной заботе. Я съела половину порции и выпила кофе. Посуду, раз она не моя, мыть не стала.
Дождавшись, пока я встану из-за стола, Художник указал мне на кресло. Веревок на этот раз не было, зато была пара металлических наручников, которыми он приковал мои руки к подпоркам подлокотников кресла, после чего отошел к мольберту. Как и ночью, какое-то время он просто всматривался в меня, затем продолжил работу над картиной.
Я же стала размышлять о чисто практических вещах ближайшей перспективы. Невольно я ввязалась в игру, правил которой не понимала. И это непонимание могло обойтись мне дорого, поэтому я начала строить гипотезы. Первая – про молчание. Это мое правило или его? Я делала ставку на первое, но уверена не была, слишком уж он был усерден в соблюдении тишины. Рано или поздно мне придется попроситься в туалет, если только он сам не предусмотрел какого-то расписания, во что, глядя на его сосредоточенную работу, верилось с трудом. Здесь, видимо, придется рискнуть. Вторая – про степень свободы. Он явно не стремится держать меня насильно. У меня пока не было полной уверенности, но что-то подсказывало, что добровольное участие было бы предпочтительнее, хотя бы в рамках моего подвала (в текущей ситуации называть его цокольным этажом стало сложно). И третья – про доверие. Раз он зациклился на мысли понять меня, ну или может более конкретно – мой выбор жизни в молчании и одиночестве, – то может я смогу расположить его к себе, подкинув что-то из своего внутреннего бестиария. Хотя здесь все зависело от проверки гипотезы номер один – про молчание.
Когда неделю назад я стояла в книжном и листала Кракена Чайны Мьевиля перед покупкой (казалось, с того момента время перешло на какой-то свихнувшийся темп, то ускоряясь, то замедляясь до невозможности выдержать), ближе к концу я наткнулась на фразу, которая зацепила глаз: “Все зависит от того, как на это смотреть, беспокоит ли тебя, что путешествие всегда кончается летальным исходом”. Этот вопрос как нельзя лучше подходил к моей текущей ситуации, и мысли мои постепенно от попыток приземлить ситуацию и сформулировать действия потекли по размытой дорожке осмысления этой новой реальности. Ничем конкретным не направляемый, мозг строил некий новый нарратив на основе моих представлений о себе и того, что привносил в них Художник.
Увлекшись мыслями, которые уводили меня в некое мифологические направление, я так и не попросилась в туалет до того, как Татуировщик сам прервал работу. Он отстегнул наручники, жестом показал мне на ванную и остался ждать моего возвращения, после которого я снова была прикована, а он поднялся наверх и примерно через час вернулся с обедом из доставки на одну персону.
После обеда работа вернулась в прежнее русло и через какое-то время я все же решилась произнести первую за полгода между нами фразу: “Мне нужно в туалет”. Сердце мое при этом билось даже чаще, чем когда он меня привязывал к креслу посреди ночи. На кону была моя первая гипотеза правил этой игры. Что ж, похоже я сделала верную ставку: молчание – это мое правило. Он некоторое время смотрел на меня, потом отстегнул наручники и показал прежним жестом на ванную, хотя сам не произнес ни слова. Других гипотез в этот день я проверять не рискнула и к вечеру оказалась в кровати с тем же манером привязанной рукой. Тело за день порядком затекло, а сознание было измотано, так что заснула я быстро.
На следующий день я попросила книгу и освободить одну руку, чтобы можно было переворачивать страницы, что и получила без вопросов – еще не доказательство второй гипотезы про свободу, но факт в ее пользу, как минимум. “Кракен”, которого я продолжила читать, вернул меня к третьей гипотезе – о том, что я могла бы завоевать его доверие, рассказывая о себе. Точнее даже не к самой гипотезе, а к тому, о чем именно я могла бы рассказать, что вписалось бы в представления обо мне Художника. Факты биографии его вряд ли заинтересовали. А вот что-то в духе личной мифологии вполне могло бы зайти. Пожалуй, даже можно было бы отыграть сценарий Шахерезажы. Там ведь сказка хорошо закончилась? А то я подзабыла с детства.
На следующий день я попросила ноутбук, сказав, что пишу книгу, чем вызвала еще более долгий и пристальный взгляд, но все получила без проблем и без слов, сразу выяснив, что его вай-фай, которым я пользовалась, выключен. Также он придвинул к моему креслу столик со стороны свободной правой руки, на который положил “Кракена” и поставил стакан с водой. Мило. Не хватало, пожалуй, розы в тонкой вазочке для атмосферы.
