Когда стемнело, Ынсо вышла из машины, взяла Хваён и пошла к деревне. Как же долго она не ходила навстречу этим домам с зажженными окнами. Какая непроглядная темнота в этих местах. Настоящая тьма.
Ынсо вспомнила город: светящиеся фонари и огни магазинов не давали тьме поглотить город. Даже если бы в городе была такая вот деревня, она не смогла бы долго прятаться ото всех. Сейчас было так темно, что, если кто-то и встретился бы ей на пути, нельзя было разглядеть лица.
Собачонка, видимо, испугавшись этой темноты, прижалась к Ынсо и заскулила. Девушка прижала ее посильнее и прошептала, посмотрев на мелкие звезды на самом краю этой тьмы:
– Ничего, ничего страшного.
Ворота были открыты. Под хурмой во дворе лежали высокие сугробы. Ынсо прошла их и поднялась на порог. Боясь, что мама испугается, если она неожиданно откроет дверь, специально постучала.
– Кто там?
Молчание.
– Кто?
Не дождавшись ответа, мать сначала открыла дверь комнаты, а потом и дверь мару. Увидев перед собой на пороге Ынсо с собачкой в руках, оторопела, не веря своим глазам, и, притронувшись к рукам дочери, сказала:
– Что случилось? Приехала, даже не позвонив…
Мать потянула ее за собой и усадила прямо у печки. Ынсо опустила на пол собачку, и та тут же припала к полу.
– Будешь есть?
– Я ненадолго.
– Да куда ж ты? В такую позднюю ночь?
– Да.
– И даже не заедешь к свекрови?
– Я приехала только вас повидать.
Только тогда мать заметила помятое, неухоженное лицо дочери.
– Что у тебя с лицом?
– А что?
– Не болеешь ли? Ты сама на себя непохожа.
Молчание.
– Что случилось?
Ынсо взяла Хваён и стала пододвигать ее к матери: толкала, толкала, а та всем телом упиралась.
– Прошу тебя, позаботься об этой собачке.
– Куда-то уезжаешь?
– Да.
– Куда?
– Далеко.
– А муж?
– Мама! – взмолилась Ынсо.
Мать перестала расспрашивать и посмотрела на неё.
Ынсо говорила ей «мама» только тогда, когда этого нельзя было избежать. А тут впервые за долгое время назвала ее мамой и поджала губы, в ее глазах застыла страшная усталость. Заметив это, мать прекратила расспросы.
Хотя девушка и сказала, что ненадолго, она тут же прикорнула и заснула. Мать посадила собачку у печки, достала одеяло и подошла к Ынсо, чтобы укрыть. Заметив, как невероятно она располнела, потрясла ее:
– Открой глаза… Что происходит?
– Разбуди меня рано утром. Очень рано. Еще до рассвета.
На рассвете, когда Ынсо открыла глаза, в изголовье стоял накрытый стол с завтраком.
Как только поднялась, мать сложила одеяло, достала пиалы под рис, нарезала тофу, поставила кастрюльку с супом из кимчхи и открыла крышку. Из пиалы с белым горячим рисом клубами поднимался пар.
– Я боялась, что вдруг ты, как вскочишь, сразууедешь, вот и… Поешь хоть, умойся да оденься. Я давно уже хотела вот так, специально для тебя, приготовить что-нибудь. Только для тебя одной, чтобы рядом не было никого. Ведь я ни разу так для тебя ничего и не готовила. Вот и решила приготовить сегодня утром. Если б я только знала, что ты приедешь… А это все, что у меня есть… Даже если и не очень хочется, все равно поешь, ради меня.
Ынсо взяла ложку.
В тарелке с тончхими[32] плавало яблоко, маленькие зеленые перчики, ниточки зеленого лука, рядом стояла тарелка с поджаренной до золотистой корочки рыбкой, тарелка с алой кимчхи – видно, только что вынутой с самого дна глиняного горшка; тарелка с мясом, тушенным в черном соевом соусе и разорванным на мелкие пряди; рядом в глиняном горшке засоленные листья перца; в тяжелом глиняном горшочке ттукбеги – омлет, приготовленный на пару; промасленные и посыпанные мелкой солью пластинки жареного кима.
Ынсо цепляла палочками и пробовала все из каждой тарелки понемногу до тех пор, пока мама не встала и не вышла, чтобы принести ей пиалу с теплым рисовым напитком суннюн.
Ынсо быстро отодвинула от себя стол и хотела уже выйти из комнаты, как ее собака, лежавшая все это время у печки, встала и направилась вслед за ней. Ынсо присела и погладила ее по спине:
– А ты с сегодняшнего дня будешь тут жить, как простая собака, по-собачьи.
Ынсо впихнула в комнату все никак не отстававшую от нее собачонку, которая как сумасшедшая стала скрестись в дверь. Как тогда, когда мужчина Хваён однажды оставил ее и уехал. Тогда она, закрытая в ее машине, скребя когтями по стеклу, металась и горестно смотрела вслед уезжавшему хозяину.
– Когда уеду, растите ее во дворе. Не надо, как я, а как вы хотите.
Вслед за Ынсо вышла и мама, в ее руке была корзинка, в которой был нарезанный батат, рис, семена дикого кунжута, высушенная зелень дайкона.
– Что это?
– Когда ты уйдешь, я рассыплю это в горах.
– В горах? Зачем?
Молчание.
– Зачем?
– Снега много навалило, зверям есть нечего. Вот я и приготовила для них.
Забрезжил рассвет. Выйдя на туманную дорогу, Ынсо сказала, что машину оставила у моста и попрощалась. Переходя через мост, обернулась. Мама все так же стояла в мутных лучах рассвета. Ынсо махнула ей рукой, чтобы та скорее возвращалась домой, но та даже и не пошевелилась. Девушка прошла еще несколько шагов и вернулась к матери:
– Давайте вместе пойдем в горы. Потом я провожу вас до дома и поеду.
