Юнсу был сыном могильщика, присматривающего за семейными могилами, в том числе и семьи Сэ. Отца Юнсу дети и старики деревни между собой прозвали большеголовым, это прозвище дали из-за его головы – она была в два раза больше обычной. Может, из-за этого он ходил, откинув голову назад, или наклонял ее вперед, да так, что в тот момент казалось, что она вот-вот его опрокинет.
Сердце Ынсо екнуло еще и оттого, что со стыдом вспомнила, как за отцом Юнсу бегала деревенская детвора и передразнивала его походку.
«Неужели и я делала так же?»
Дети, составляющие ту толпу, были ровесниками Юнсу или даже младше. Юнсу был всегда молчалив, видимо потому, что дразнили отца, всегда ходил один или сидел где-нибудь в одиночестве. Дети обычно звали друг друга по имени, но только Юнсу, чуждавшегося их, звали по фамилии – Хан Юнсу. Для него это было неприятно, и как-то раз при встрече с Ынсо и Сэ он сказал:
– Каждый раз, когда вы называли меня не Юнсу, а Хан Юнсу, мне вспоминались ваши насмешки над походкой моего отца, и мне казалось, что вы смеетесь не над ним, а надо мной. Особенно когда называла меня так ты, Ынсо, – сказал он и усмехнулся.
Один только Сэ называл Юнсу по имени и тесно общался с ним среди всех его сверстников, а Ынсо знала о нем только из рассказов Сэ.
– Семья Юнсу живет все там же? – спросил Ван.
– А ты что, не помнишь? После смерти его отца вся семья куда-то уехала. Это произошло еще до того, как ваша семья уехала.
– А-а, ну да. А чем он занимается в Сеуле?
– Содержит ресторан.
– Ресторан?
– Говорят, что они с матерью готовят камчжатхан[10] прямо около Сеульского вокзала.
– Сын могильщика приехал в Сеул и открыл ресторан?!
Ынсо посмотрела на Вана.
– Что ты так смотришь? – удивился Ван.
– Ты не замечаешь?
– Чего?
– Как только речь заходит о нашей деревне, у тебя изменяется голос?
– У меня? Как это?
Ынсо хотела что-то добавить, но остановилась: «Ну да, как же ему не меняться-то». Хотя у Ынсо сохранились хорошие воспоминания о родной деревне, Вану же одно только слово «Исырочжи» бередило все те раны и позор, которые он пережил и хотел навсегда стереть из памяти.
Стоило Ынсо замолчать, Ван тоже прекратил расспросы. Одной рукой он приоткрыл окно, достал сигарету, закурил, задумчиво выдохнул дым в окно, глубоко вздохнул и внезапно прокричал, словно приказывая:
– Сэ не звони!
– Он ведь будет ждать, – растерянно произнесла Ынсо, на что Ван, как бы пресекая всякие возражения, набрал скорость и, обгоняя впереди едущую машину, повторил:
– Не звони!
Какие бы доводы ни приводила Ынсо, ничто не могло остановить Вана. Он нигде не затормозил, ни на одной станции – ехал до конца.
За всю дорогу Ван только на одно мгновение прикоснулся к крайне напряженной руке Ынсо, пожал и отпустил. За эту секунду все обидное, что накопилось у Ынсо и что заставило ее рыдать на плече незнакомой женщины еще утром, мгновенно куда-то улеглось и успокоилось.
При въезде в Кёнчжу стоял памятник Хварану[11]. Это был летящий на коне всадник, натягивающий тетиву. Подъехав к памятнику, Ван остановил машину, достал фотоаппарат и сделал несколько снимков.
– Зачем тебе фотографии?
– Мне поручили сделать журнал для одной туристической компании, тема как раз Кёнчжу. Получили статью от одного профессора, а фотографий нет.
– Поэтому ты сам решил сделать все фотографии?
– А ты думаешь, что фотографии обязательно должен сделать профессионал? И любительские сойдут. Черт! В настоящее время надо крутиться, иначе не проживешь. Требуют все новые и только новые идеи. Как будто придумать новое так просто! До воскресенья сделаю несколько десятков фотографий, может, и отделаюсь от них.
– А ты знаешь, ну хотя бы немного, как надо фотографировать?
– Умею ли я фотографировать? – Ван завел машину, прибавил газу и рассмеялся. – Нажал на кнопку, и готово! Разве нужно этому учиться? Ты что, учишься всему, что делаешь? Достаточно все делать по-своему, в наше время самое важное – это свой стиль.
«Свой стиль? – в голове Ынсо промелькнуло лицо Сэ. – Что бы на это сказал Сэ?»
Машина проехала мимо зеленых газонов, разбитых вокруг памятника, и понеслась дальше. Слева вдоль дороги протекал небольшой ручей, около него толпились люди и делали фотографии на память.
Приехав в Кёнчжу, Ван сразу приступил к фотосъемкам. Он спешил, и Ынсо не успевала следовать за ним, – он мелькал то тут, то там. Ынсо сильно проголодалась, так как не завтракала и не обедала, а Ван был так занят делом, что ей было неудобно начинать разговор о еде.
Голодная Ынсо ходила за Ваном, разглядывая холмы мавзолеев, хранящие вековое молчание. «Что в них можно будет найти, если их раскопать?»
– Устала? Хочешь, посиди здесь. Я быстро сделаю еще пару снимков и вернусь.
– Не хочу.
– Почему?
– Не хочу оставаться одна в незнакомом месте.
– Надо будет еще подняться на вершину Куксабон, а чтобы ты потом не жаловалась на усталость, лучше отдохни немного здесь. Или посмотри одна пещеру Чхонмачхон. Там внутри нельзя фотографировать, поэтому я не пойду туда. Увидимся через час на этом месте.
