Ынсо встряхнула головой. Почему-то каждый раз, когда она думала о матери, она вспоминала розы, которые всегда пышно цвели около колодца; вспоминала уток, куриц, собаку, которые портили эти розовые клумбы, сколько бы их ни гоняли.
Мать притянула Ынсо поближе к себе и про-шептала:
«Извини. Прошу, извини».
Если бы мать только не сказала этих слов! Если бы не сказала, Ынсо смогла бы быть теплее к ней. Но как только она услышала слова извинения, душа, совершенно растаявшая перед теплым огнем печки, снова закоченела. Мать, чувствуя, что дочь не может ее простить, не зная, что с этим делать, просто сказала «извини».
Но в тот миг Ынсо четко почувствовала эту дистанцию отчуждения и горечь обид – мгновенно подняла лицо с ее колен, оттолкнула мать и закрылась в своей комнате, а после этого случая уже ни разу не прикоснулась к ее рукам, лицу и коленям.
«В конце концов, за что ты просила прощения?»
Ынсо, раздражаясь, что приходится постоянно поправлять липнущую к ногам юбку, усмехнулась: «Да! А за что было извиняться-то? За то, что так бессердечно закрыла свое сердце? Я хотела приблизиться не к чужому человеку, а к своей родной матери… Хотела прикоснуться…
Как горько и обидно, что люди, которым еще бы долго жить вместе, из-за какого-то пустяка не могут взять друг друга за руки и посмотреть в глаза, а потом вдруг расходятся навсегда!»
«О чем только не думается! – Ынсо посмотрела на часы, было уже десять. – Сэ, наверное, все еще на вокзале».
Мысли о прошлом не оставляли ее в покое, тогда она, чтобы отвязаться от них, стала смотреть в окна:
«Свет в окне».
Она посмотрела на свое окно без света, и оно показалось ей чужим. Ей нравилось смотреть на освещенные окна. С какого-то времени, выходя из дома, она стала специально оставлять свет включенным. Иногда, даже войдя в лифт, думала: «Не забыла ли я оставить свет включенным?». Возвращалась, чтобы проверить, и только тогда уходила.
Когда приходилось поздно возвращаться домой, Ынсо даже подпрыгивала от радости, видя в своем окне свет, пусть ею и включенный. В тот момент она понимала чувства спешащих домой людей, которые несут угощение для домашних.
Но потом перестала включать свет, выходя, – больше не хотелось обманывать свое сердце. Если вначале ее глаза горели, когда она смотрела на освещенное окно, стараясь не помнить, что сама оставила свет включенным, то вскоре она перестала этому радоваться: «Да это же я включила свет…»
Свет – это что-то теплое, ему радуются, ведь для кого-то его включили. А если его включать специально перед выходом, это производит впечатление другого рода – ощущение пустоты.
«В моем доме нет никого, кто мог бы включить свет. Я его включила, я его и должна выключить».
А еще свет, видимо, был создан для ночной темноты. Когда Ынсо возвращалась домой поздно вечером и смотрела снизу на свет в своем окне – самой же и включенный, от него все равно теплело на душе. Но когда возвращалась домой до захода солнца, то свет от включенной флуоресцентной лампы казался инородной субстанцией и вызывал странное ощущение: в этом свете быт казался таким убогим.
Вернувшись как-то домой, в комнату, в которой утром оставила свет, она стала наводить порядок, собирая то тут, то там разбросанные в утренней спешке вещи: полотенце, носки, – и вдруг почувствовала, что эта комната какая-то чужая, и она в ней тоже чужая, что она оказалась в совершенно незнакомом для нее месте.
После этого случая Ынсо стала выключать свет, уходя из дома. Но временное увлечение, видимо, вошло в привычку: накинув на плечо сумку и открывая дверь перед выходом, она машинально тянулась к выключателю и, поймав себя на этом, опускала руку, слегка прикусывая губу.
Лифт спустился с девятого этажа и открылся перед ней, она вошла в кабинку и вновь стала одергивать с колен сырую юбку, но, как бы ни старалась, та снова прилипала к ногам; так и поднялась до седьмого этажа.
В коридоре без света было так темно, что Ынсо протянула руку к настенному выключателю, но передумала. Прошла по темному коридору к своей двери, достала из сумки ключ и вдруг замерла – из квартиры Хваён доносился звук, похожий на плач. Сначала Ынсо подумала, что ей показалось, и снова прислушалась, уже вставляя ключ в замочную скважину.
Она не ошиблась. Не нужно было даже прислушиваться: Хваён не плакала, а рыдала в отчаянии.
«Она что, плачет, включив телевизор?»
На фоне плача слышалось:
– Как ты мог поступить так со мной?! Как ты мог?! – Это был голос актрисы. – Отвечай же! Отвечай, тебе говорю! Как ты мог со мной так поступить?!
«У всех бывают минуты, когда хочется вот так поплакать». Ынсо повернула ключ и опять остановилась.
– А я? Отвечай! Что делать мне?!
«Она что, не одна?»
Казалось, что Хваён была доведена до отчаяния и, не отпуская кого-то, требовала от этого некто ответа.
– Что я такого сделала? Почему ты так со мной поступаешь? В чем я виновата? Отвечай! – продолжала Хваён сквозь рыдания. – Что мне делать?!
Казалось, что Хваён кричала на кого-то, но присутствие другого человека ни в чем не проявлялось. Плач еще больше усилился.
