– Скорее всего, не стихотворение, а образ. Образ только-только пробивающихся из земли зеленых ростков, полных жизни. Не показалось ли и вам, что все стихи сборника выражают страстное желание выплеснуть невысказанную скрытую тоску? Именно это страстное желание и потрясло меня. Одним словом, хотя эти маленькие зеленые ростки и должны символизировать надежду, у меня они вызвали обратное впечатление. Оказывается, эти ростки могут обозначать еще несчастье и разочарование. Но одно ясно точно: стихи настолько глубоко выражают грусть, что только одному этому чувству можно посвятить всего себя. Это я и хотел сказать. Я смело говорю, что ростки очаровательны, к ним ластится душа, но в них есть и какая-то тоска по жизни.
Ынсо удивленно посмотрела на затылок впереди идущего продюсера. «К ним ластится душа и в них есть и какая-то тоска по жизни?»
Наконец, они все-таки обнаружили магазин «Хёндэ» – слева по развилке – в совершенно неожиданном месте, где они даже и не предполагали его найти. На магазинчике размером едва ли в два пхёна не было никакой вывески, только на одностворчатой двери белыми красками было написано «Магазин Хёндэ». Тем не менее в этом узком переулке перед магазинчиком стояла желтая коробка с тофу, лежали связки зеленого лука и несколько белых больших редек с прилипшей желтой глиной. Рядом стояла холодильная камера с висящим на ней замком, а внутри лежало сладкое мороженое.
Приветливо улыбаясь, Ким зашел в магазин и купил упаковку сока.
Они остановились перед воротами дома – третьего от магазина. Поискав кнопку звонка и не найдя ее, Ким крикнул:
– Есть кто-нибудь?
Только на третий раз кто-то открыл дверь, послышалось шарканье обуви вышедшего на улицу человека:
– Кто там?
– Мы с телевидения.
Ворота открыла старая женщина:
– Вам же говорили не приезжать…
«Жена поэта?» – ей показалось, что женщина слишком стара, чтобы быть его женой, и Ынсо поздоровалась с ней в поклоне.
Старушка приняла от Кима пачку сока и повернувшись в сторону дома, сказала:
– Выходите! К вам гости.
Послышалось, как в доме открылась дверь комнаты, и из входной двери выглянула голова поэта:
– Раз уж пришли, заходите.
Старушка подобрела и тоже сказала:
– Проходите.
Ынсо, снимая обувь, оглядела небольшой, в три пхёна, дворик: на каменной ограде на солнце сушились начисто вымытые белые калоши, рядом с ними сохли нарезанные кусочки редьки и тыквы, а также пучки листьев редьки.
Пока она разглядывала все это, продюсер Ким зашел в дом и оттуда позвал Ынсо, переступая порог. В оправдание того, что задержалась во дворе, она сказала, что слишком долго не видела такой жизни.
В пустой комнате за столом напротив друг друга сидели поэт и продюсер. Присев рядом с продюсером, она подняла голову и тут же закрыла глаза: «Какое лицо!»
На первый взгляд лицо поэта показалось пополневшим, но на самом деле оно было не толстым, а распухшим. Казалось, что, если прикоснуться к нему пальцем и надавить, следа не останется, настолько сильно оно распухло. Кроме отечности, оно было еще и желтым. Казалось, что оно не сможет ни засмеяться, ни заплакать, оно не выражало ничего, было неподвижно.
Ынсо наблюдала, как старушка варила и подавала им чай из юльму[20], как Ким рассказывал что-то поэту, и как тот, слушая Кима, время от времени односложно отвечал. Словно пребывая во сне, Ынсо посматривала на солнечный свет, струящийся из двери.
Слушая длинный монолог Кима, поэт иногда коротко что-то отвечал, но глаза его были мертвы. Ынсо не слышала ни голоса продюсера, ни голоса поэта – просто потеряла дар речи, видя, насколько он болен – вплоть до цвета глаз.
На чашке были нарисованы цветочки примулы. Она расцвела на белоснежной чашке, но, как во сне, всплывало на ней и болезненное лицо поэта. Время от времени, глядя на чашки, Ынсо вставляла: «Какие красивые».
«Как же этот человек мог описать в своих стихах такую глубокую тоску?» Ынсо почти пришла в себя от душевного испуга, полученного при встрече с поэтом, и как бы издалека услышала голос продюсера Кима. Он прозвучал приглушенно, низко, словно Ким тоже был поражен болезненным видом поэта и теперь сожалел, что пришел сюда.
– Будете ли вы продолжать сборник «Молодой лук»?
Поэт отрицательно качнул головой.
– То есть вы больше не хотите писать?
Поэт кивнул, подтверждая слова продюсера.
– Почему же? – голос Кима прозвучал несколько иначе, чем минуту назад в интонации вопроса чувствовалось полное разочарование.
Поэт сидел молча, но, когда Ким еще раз переспросил его, заговорил:
– Я перестал тосковать. Поэтому я больше не смогу писать стихи. От того, что прошла тоска, душа моя стала похожа на ад. Когда я писал «Молодой лук», я переживал трудное время, у меня было много проблем в жизни, и я всегда тосковал по чему-либо – это и помогало мне писать стихи, но сейчас все ушло в небытие.
– Но разве ничего не изменилось к лучшему с того времени?
Вопрос остался без ответа, наступило молчание. Ынсо села поудобнее, взглянула на поэта, но он лишь поднял голову – это был взгляд в никуда, – скорее, напротив, окружающие вещи, желая посмотреть на него, собрались вокруг.
