– Да, действительно, намекаю, что мы с тобой в той жизни тоже такими кристалликами были… узелками паутинки. А сейчас, что-то мало вокруг нас желающих сеть вязать. Наоборот, стараются подальше держаться. Как там называют – прослойка Непонятный период в истории… и как назло, на нашем веку. Сначала, после революции, потеряли слой творческих деятелей – много уехало, вымыта основная его часть, а сегодня окончательно добиты и остатки – посажены или принуждены к молчанию. Так что осталась огромная масса выживальщиков, которым приходится прикрепляться за самого главного, да который ещё и очень далеко. И невдомёк выживальщикам, что главный может ошибаться. Его ошибки просто транслируются до самых низов, не проходя через сито сдерживающих компромиссов. От этого выживальщики ещё больше бесятся в попытках выжить – ещё сильнее кричат о полном повиновении вождю и стараются добить остатки деятелей на местах.
– Всё-таки, есть польза, что мы в ГУЛАГе работаем, – Будасси воспользовался паузой, – вроде вольные, а вроде рабы, можно вот так запросто рассуждать, не посадят.
Ананьев похлопал по бедру, пытаясь вновь заинтересовать кошку Но та надменно посмотрела на него и отвернулась.
– Во какая, независимая. Как жрать, так бежит, ластится под ногами, а как погладить сытую, так нос воротит, – Будасси прокомментировал и вернулся к основной теме, – Хотя я думаю, всё проще. У нашего вождя цель появилась, а старые инструменты он основательно поломал. Остались осколочки, вроде нас с тобой. Надо и поберечь. Может этими остатками и получится дело сделать. Ты ведь тоже чувствуешь, много нам стали прощать. Три года назад – в лагере доходягой, а теперь – на автомобилях возят и в красивых домах селят.
6
Виктор замер, не успев опуститься на стул. Ощутил, что подушечки пальцев, которыми он опёрся на столешницу, стали увлажняться. Мозг начал стремительно перебирать варианты, пока глаза таращились на книгу, лежащую у него на столе. Взял себя в руки, осмотрелся: стопка листов с замерами склона, два учебника по механике, пять рулонов ватмана, прижатые рейсшиной, большие счёты с костяшками и это… На листе с набросками новых линий железнодорожных путей лежала чужая истрёпанная книга в основательном переплёте, как бы небрежно оставленная читателем на некоторое время, пока он ненадолго отлучился.
Узкий луч утреннего солнца, прорвавшийся через вертикальную щёлочку между штор, как будто издевательски выделял крупное золотистое тиснение на синей обложке книги – православный крест. "Солнечный беспредел", – так обычно Виктор про себя задорно комментировал ослепляющее действие солнца на глаза. Теперь же он сглотнул и медленно опустился на стул. "Евангелие"… Кто же этот доброжелатель? Виктор пытался оценить обстановку. За соседним столом, Пётр Николаевич сосредоточенно водил пальцем по столбикам чисел, перекидывал костяшки на счётах. В ближнем углу, Елизавета оттачивала карандаш. Спереди, два техника, из заключённых, с которыми не полагалось вести разговоры, делали дубликаты чертежей через копировальную бумагу. Виктор повернул голову вправо. Рядом с входной дверью, в своеобразной нише из шкафов, сидел ещё один человек – Архип, которого все остерегались. Вроде, никому ничего плохого он не сделал, но, подспутно, ощущалось что-то неприятное в его мелких беспорядочно рыскающих глазках. В обязанности Архипа входило подшивать бумаги в дела и контролировать переписку между подразделениями – он числился секретарём технического отдела. Пётр Николаевич пару раз давал знать Виктору, что с этим человеком нужно быть аккуратнее – сидит за изнасилование малолетней и, вроде… постукивает.
Виктор вложил подбородок между большим и указательным пальцем и уставился на крест. Золотое тиснение… восьмиконечный… две горизонтальные и одна наклонная перекладина. Внутри похолодело. Он отчётливо помнил историю чистки комсомольских рядов в институте. Кажется, Сергеем того правильного парня звали. Да, тот, который, ходил с выпяченной грудью и не упускал случая, чтобы не попрекнуть всяческие отступления от истинной идеологии партии. Тогда Виктору запомнилась брошенная Сергеем фраза: "Нет доверия – нет творческого процесса". Во время товарищеского суда – нового тогда явления, Виктору досталось – обвинили, что он слишком "массово использует зарубежные источники информации". Касалось это учебников по специальным вопросам механики. Но, вероятно, слишком рьяное усердие в борьбе за чистоту комсомольских рядов, сыграло с Сергеем злую шутку. На него нагрянула проверка и в его комнате, в общежитии, нашли религиозные книги. Оказалось, что он утаил своё истинное социальное происхождение – оказался сыном священника. Сергей сопротивлялся, мол, небрачный сын, но больше Сергея в институте не видели.
