Центральная фигурка – крепкий апостол с большим православным крестом в правой руке. Гордо вышагивает. Чувствуется – уверен в себе. Сильный. Знает, что хочет в жизни. Идёт гордо, подняв подбородок. Полы сутаны развеваются на ветру. Но ветер ему не страшен, да он сам кажется непреодолимой стихией. А за ним, хватаясь за его одежды, не поспевая, семенят двое. Один уже отстаёт, падает – маленький, сгорбленный, скукоженый человечек. Схватил апостола за краешек материи, да видно оторвал кусочек и теперь смотрит на этот кусочек… похоже, в слезах… остановился, и знает, что уже не поспеть. Вторая – старуха, ещё пытается успеть, но видно, что не сможет. "Не бросай нас, возьми с собой, Без тебя мы погибнем. Ты знаешь, где свет, ты напорист, ты храбр, ты умён, ты знаешь, где рай. Не отворачивайся от нас, расскажи, чем не угодили тебе, мы исправимся, мы сделаем, как скажешь, мы верим тебе". Ковалёв ухмыльнулся. Как там у Блока: "В белом венчике из роз впереди Иисус Христос". Вот ты какой – из хлебного мякиша.
Махнул очередную. Задумался, ушёл в себя, смотрел в то одну точку, то медленно блуждал взглядом по предметам на столе и, вдруг, не то оскалился, не то улыбнулся. Задержался на портрете Сталина на первой полосе газеты – вот где истинная затаённая усмешка. Вчера ему понравился этот снимок, он приготовил его для отчётной агитации в местную "Перековку". Теперь же он смотрел на портрет с ненавистью.
Нет… нет, ты не мессия! Ты просто помещик! Твои крепостные что-то хулиганить начали. Надо их приструнить. Ты усмехаешься? Да, Ты уверен, что мы букашки в твоём огромном царстве: захочешь – раздавишь, захочешь – поместишь на самое видное место, в стеклянную банку и будешь подкармливать. Да, ты уверен, что ведёшь… но, знаешь ли, что ведёшь к пропасти? И такими уверенными шагами. Везде, где ты, везде лагеря и смерть. Ты можешь многое, но нет, сегодня не возьмешь меня в свои лапы! Я старался быть самим собой, кажется, это даже удавалось, да немного прогибался, да немного сторонился, но ведь, казалось… казалось, что независим.
Ковалёв потянулся к пачке папирос, вытянул одну. Схватил дрожащей рукой спичку. Чиркнул. Не высек. Повторил. Жёлтый огонь. Наклонил спичку. Посмотрел на ровное пламя и, с удовольствием, подвёл к газетному портрету. Распрямил руку. С ухмылкой наблюдал, как плавится портрет, извивается, скукоживается и постепенно рассыпается, кусочек за кусочком. Казалось, что гнев проходит, и уже осознанно Ковалёв взял за ширмой железное ведро, поставил перед собой.
Теперь огонь заглатывал и мелко исписанные тетрадные листки с рассказами. Ковалёв нещадно отрывал листок за листком. Пробегал взглядом и, кривясь, шептал: "Вот тебе ещё… вот тебе тачки… вот тебе экскаваторы… вот трупы… ешь… вот… меня можешь забрать… Глубокая выемка".
Ковалёв попытался сунуть руки в огонь и одёрнул. Смотрел мутным взором в никуда. Постепенно накрывала пелена, сладкая слабость убаюкивала. "Вроде хочется увидеть будущее, а вроде и нет"
Из памяти всплыли строчки, написанные в молодости.
Скажи, как пробудиться ото сна?
Как отогреть замёрзнувшую душу?
Как панцирную корку изо льда
Мне расколоть и выбраться наружу?
Как мне найти того, кто все поймёт,
Кто знает, где искать источник жизни?
И кто меня с собою уведёт
В тот мир, который я не видел даже в мысли?
Но, незнакомец скажет мне:
"Ты оглянись вокруг, и все поймешь,
Ведь цель, к которой ты идёшь -
Есть мир, в котором ты живёшь!"
14
Несмотря на резкую боль в шее, Виктор всё же повернул голову к Ивану: "Давай ещё нарежу!". Иван забинтованными ладонями подхватил жёлто-красное яблоко из корзины и передал Виктору. Тот резал тонкими пластинками. Иван аккуратно брал кусочек в рот и, осторожно смыкал припухшую челюсть. На лице попеременно отражались, то оскал от боли, то удовольствие от сладкого вкуса.
– Яблочный спас, не могу же я пропустить, – Иван не пережёвывал, просто надавливал нёбом, и отправлял кусочек дальше, – в деревне всегда до отвала наедался… А ты где взял?
– Егорыч принёс, – Виктор медленно разогнул спину. Тупая боль в правом боку с огромным синячищем мешала сделать это быстро, – Говорит, в этом году хороший урожай, в Мысово у знакомого купил. Виктор подошёл к перилам балкона и, с размаху, левой рукой запустил огрызок яблока. Проследил, как тот пролетел сквозь сочные тёмно-зелёные листья липы.
– Витька, какие там новости? Пять дней провалялся, толком ничего и не знаю, – Иван зажмурился, отправляя в рот кусочек яблока.
– Да, есть новости, – Виктор начал с хорошего, – Макарова перевели в другой район, на повышение. Поговаривают, что крупное дело раскрутил, – большую партию зеков на Север отправляют.
– У-у, – Иван в знак одобрения поджал губы и кивнул.
– Через две недели, вроде на тридцатое августа, назначили сдачу Глубокой выемки высокой комиссии из Москвы, – Виктор нежно потирал ладонью бок.
– Ну, через две недели, я думаю, уже оправлюсь, чувствую, быстро заживёт, – Иван посмотрел на Виктора и усмехнулся, – а ты в этой рубашке на праздник пойдёшь?
