вскочила, обиженно раскидывая крылья пуховой шали.
— А как же вы хотите? Райкому проявлять либерализм? День был солнечный, а председатели, вместо
того чтобы организовать уборку, возглавить, — где они находятся? В городе! Приехали без разрешения райкома
— и что делают? Один коронки на зубы ставит, второй мотоцикл в реке моет. Довольно допускать
распущенность, товарищ Малахаев! — обратилась она к кому-то в зале.
Оттуда, из недр, басом тотчас охотно откликнулись:
— У меня ни одного специалиста, даже счетовода сейчас нет, деньги развожу сам, ведомости сам
составляю. Минуточку, дайте мне сказать. Я вас слушал. Да что председатель — собака?! Ложусь в час, встаю в
пять. Я за Наполеона там, и никто не обращает внимания! Выступать легче всего. Почему я был в городе: в
воскресенье действительно тоже мылся в бане, а в понедельник должен был идти в банк, раз я один за всех.
Черемухина:
— Три дня отсутствовали.
Малахаев:
— Да вы счет до двух знаете?! Я приехал уже вечером в субботу…
— Если б вы не были в колхозе наездником, дачником… — сердясь, частила Черемухина.
— А! Определяйте, как хотите. — Тот махнул рукой.
— Мы слишком много воспитываем вас, товарищ Малахаев, — вмешался Гладилин, поднимая
утомленное, обтянутое серой кожей, почти костяное лицо. — Пора переходить к оргвыводам.
Но Черемухина — простая душа! — вдруг рассудительно сказала:
— Он уже наказан и перенаказан. Надо направить к нему кого-нибудь в помощь, а то что мы ему будем
без конца выговоры давать: ставить уже негде в учетную карточку.
— Это кто Малахаев? — спросил Павел, наклонившись к Гвоздеву.
Гвоздев пренебрежительно дернул плечом.
— Пьянчуга. Ограбил своих колхозников на сто пятьдесят тысяч. Как? Есть у него спелый лен, а он не
молотит. Молотилка стояла, пока он прогуливал эти дни.
Видя, что дело свернуло опять в сторону, на неинтересное, ненужное ему, Гвоздев оглянулся, что-то
соображая.
— Глеб Саввич, — сказал он вполголоса, трогая рукой сидящего впереди человека, того самого, что
отчитывался первым, — будь другом, сделай крюку, заезжай ко мне в колхоз, передай… — И он добавил
несколько хозяйственных распоряжений.
— А ты куда? — полюбопытствовал тот.
— Попытаю счастья, может, молотилку еще захвачу.
Немногословный сосед Павла поднялся и, чуть пригнувшись, но ни от кого не хоронясь, на виду у всего
зала пошел к выходу.
Глеб Саввич тотчас пересел на освободившееся место. По отчеству его можно было назвать только
условно — так он был еще молод и как-то по-мальчишески свеж, этот мешковатый парень, косая сажень в
плечах, с коротким вздернутым носом н веселым взглядом карих глаз, одновременно сонным и хитроватым.
— Ишь, — сказал он с некоторой подковыркой, кивнув на уходящего. — Оперативность! — Но потом
честно добавил: — Конечно, зевать тоже не приходится.
— А ему не влетит? Что, у вас в самом деле есть такое решение: председателям никуда из колхоза не
уезжать?
Глеб порылся в карманах и достал бледно отпечатанную на машинке узкую полосу бумаги: “Сим
предлагается председателям колхозов…” Павел прочел и перевернул. Глеб торопливо протянул руку. На обороте
карандашом были набросаны какие-то строфы. Павел успел прочесть только заглавие: “Ода на годовщину
избрания меня председателем колхоза”.
— Ваши стихи?
— Мои. — Глеб заморгал.
Павел посмотрел на него с любопытством.
— Заходите, пожалуйста, приносите почитать. Я буду теперь у вас в редакции работать. Так Гвоздеву не
попадет? — снова спросил Павел, не давая заглохнуть интересному для него разговору.
Глеб Сбруянов, польщенный предложением, конфузливо засовывал бумажку с виршами в карман.
— Гвоздев за первенством на пятидневку не гонится, — сказал он, — а по итогам года все равно будет
первый, вот его и не теребят.
После совещания Павел зашел к Гладилину, который сейчас хозяйничал в райкоме, замещая первого
секретаря Синекаева. Тот без воодушевления пожал ему руку, сказал, что уже имеет распоряжение на его счет из
обкома (при этих словах он с некоторой опаской поглядел на Павла, потому что звонил сам Чардынин) и
согласно этому распоряжению он должен ознакомить товарища Теплова с районом, что можно начать завтра же.
Павел заметил, что Гладилин не спрашивает его согласия, не выражает собственного мнения, но передает
волю вышестоящих органов, и только. Вблизи лицо Гладилина было еще суше, глубоко запавшие глаза
напоминали глазницы черепа, особенно в том пасмурном рассеянном свете дождливого дня, который сейчас
скупо наполнял комнату. Видимо, он хворал застарелой язвой желудка или еще какой-нибудь затяжной
изнуряющей болезнью.
Павел пробовал выйти за черту официальности, заговорить о городе, о своих впечатлениях, но Гладилин
только молча жевал губами, не поднимая глаз. Раза два он обронил: “Когда приедет Кирилл Андреевич
Синекаев”, и Черемухина, которая вошла в комнату перед самым уходом Павла и смотрела на него бочком, с
