выправлять положение? И какое значение имеют личная обида на Чардынина, житейские неудобства, если на
карту поставлена жизнь, благополучие тысяч людей? Какое же право имели они барахтаться, шуршать
докладными, злиться на Чардынина? Да и какой Чардынин! Все дальше и дальше он отходил, заслонялся
другим именем — партия.
И уже появлялось исподволь чувство торжества и облегчения: успели, вовремя приехали, налаживается
жизнь, работаем, черт возьми! Приносим пользу.
Павел приехал, когда этот героический период хотя и был вчерне закончен, но еще оставался настолько
свеж в памяти, что все разговоры вертелись вокруг него.
Сам Чардынин показался сейчас Павлу скорее добродушным, чем воинственным; может быть, потому,
что он уже был победителем? За большим столом, на который поперек можно было уложить несколько человек,
среди церковного блеска бронзы и полированного мрамора чернильниц, за кипами газет, раскрытых блокнотов,
сам низкорослый, Чардынин выглядывал не полностью — только широкими плечами и какой-то львиной,
взлохмаченной, веселой головой. Он был маленьким и одновременно величественным. Удивительное
сочетание!
Перед ним сидел столичный корреспондент, праздно держа в руках карандаш, потому что бой велся
словесный.
— Область на подъеме — это крикливо и неверно, — говорил Чардынин, быстрым и широким жестом
указав Павлу на стул и тотчас отворачиваясь от него. — По льну — да. Но не могу сказать, что мы добились
того же по молоку или свинине. Мы еще не раз с досадой вспомним цифры 1956 года. Но что мы действительно
помаленьку приобретаем — это партийное мастерство.
В Ивановском районе, например, плохо со свиноводством, с картофелем, но я не боюсь этого: там знают,
как подойти к своим людям. Их район, как уже налаженный завод, переходит на работу с новыми деталями, вот
и все. Знаю я у них одного председателя колхоза. Когда он пришел в село, тамошняя шатия усиленно
приглашала его пить, гулять, чтоб заарканить. Но он их не испугался, сделал рядовыми колхозниками и сказал:
“Работайте!” И что получается? Было в колхозе пятьдесят тысяч дохода, и все считали это нормальным, а
теперь пятьсот тысяч — и недовольны. Я глубоко убежден: если в других местах не получается, то только
потому, что люди думают решить все гладко, без драки, в беленьких перчатках. Год назад провели на областной
выставке встречу двух председателей колхозов-миллионеров со всеми остальными. Нашли знатную доярку,
которая всех убеждала, что надо жить не личным, а общественным. И надо было сделать так, чтоб таких людей,
как она, признали. На выставке раздавали листовки с портретами передовиков, эти листовки потом развезли
домой. Дали концерт, песни о них пели. Надо не только говорить, что человек самое ценное, но и показать таких
людей. И вот, раньше на фермы приходилось тянуть, а сейчас желающих сколько угодно. Не только заработок
манит, но и сама обстановка, моральное удовлетворение: труд доярки замечен, о ней говорят, пишут. Это уже
интересно для молодой девушки. Настроение поднимается не речами, а фактами. Ведь народ как увидит, что
начато хорошее дело, так и говорит: политика партии правильна.
— Я экономист, — сказал корреспондент, — и с этой точки зрения берусь защищать вас от вас самого.
Передо мной цифры: рост посевов льна увеличился. Урожайность зерновых…
Павел, горожанин, плохо слушал. Но он с интересом рассматривал Чардынина. Тому теперь едва ли было
пятьдесят лет, волосы, наполовину седые, не старили его. Издали он казался просто очень светлым блондином.
В нем были увлеченность и напористость, то, что называется “пробивной силой”, и, мысленно сбрасывая с него
десяток лет, Павел без труда представил, каким нетерпеливым ворвался он в тот город, где работал и до войны.
Город освободили восьмого, а девятого Чардынин на “газике”, в генеральской шинели вновь проехал по
улицам, где сам строил здания, а потом взрывал их, отступая (отбыли последним составом, даже погудели
немцам из горького озорства!). Он перешел площадь, поднялся по лестнице единственного дома, постоял у
дверей, слушая.
— С этого дня, товарищи, — говорил кто-то, — мы снова должны работать, как до войны…
— Нет, — громко перебил Чардынин, входя. — Неверно. Во много раз лучше, чем до войны, потому что
город разорен и надо начинать все сначала.
— Иван Денисович!
Его узнали, к нему кинулись. Какая-то женщина, плача, целовала его: вернулся секретарь обкома, тот
самый, что работал до войны, и это было порукой, что жизнь действительно повернула на прежнее!
К нему подходили, и торопливо, словно отчитываясь, рассказывали, как жили при немцах и в чем были
виноваты, а в чем виноваты не были. Он не очень-то слушал.
— Сейчас одинаково надо работать всем вместе, восстанавливать город. Все мы пережили много. Но я
могу вам честно смотреть в глаза; если вы мне тоже, ну и хорошо.
— Иван Денисович, а ведь ваш дом сгорел. Идите пока к нам.
— Или к нам!
