— Вы догоните то, что было сейчас, а я уже уйду дальше, вперед.
— Вы считаете: это вперед?
— Что “это”? — задетый, воскликнул Павел.
— Ну, такое спокойствие, когда ничего не хочешь.
Она объясняла, и в мыслях не имея его обидеть, но все-таки он насупился.
— Я прочла в одной книжке, что покой — край всех желаний. Но ведь это уже край, и за ним ничего нет!
— В какой книжке?
Павел заметил, что она наклевалась отовсюду по зернышку, без всякого разбора. Это его раздражало.
— В какой-то божественной. Лежала у одной старушки на столе, я раскрыла и прочла.
— Та-ак… Ну, а десятилетку вы хотя бы окончили?
— Кончила, — тоже надувшись, отозвалась она и надолго замолчала.
— Посмотрите, какая рыба плеснула! — вскричала она немного погодя, забыв о маленькой ссоре.
Он поспешно обернулся. Действительно, там, где только что отражалась звезда, крупное упругое тело,
похожее на веретено, мелькнув в воздухе, с силой ударило по воде. Пошли широкие круги.
— Это щука. Они здесь водятся. Но, конечно, мало: на удочку одна мелочь попадается. Сомк больше на
рысовую лягушку идет: они разноцветные — беленькие, серенькие, зеленые. А пучеглазка стрижет и стрижет
червя, ее ни за что не поймаешь!
— Вы и в этом понимаете, — сказал с удивлением Павел, — а я, сознаюсь, полный профан. — Потом
добавил: — Может, научусь со временем; мы вот все собираемся порыбалить с Кириллом Андреевичем, с
первым секретарем райкома.
Он произнес это небрежно, но сам заметил, что в тоне у него проскользнула значительность.
— Вам очень правится Синекаев? — отвечая этой его интонации, спросила она.
— Очень, — закусив губу и поэтому с преувеличенной горячностью отозвался Павел. — Синекаев —
человек большой энергии и многое делает для района.
Девушка с непонятной иронией подтвердила:
— Да, агитатор он отличный. И увлечет и товар лицом покажет. Король мероприятий! Мастер делать
выводы. А если я не хочу агитации? Я хочу, чтобы мне дали факты, а я уж сама в них разберусь. Почему я
должна на веру принимать синекаевские выводы? Может, у меня будут свои?
Они помолчали. Павел с трудом ловил ускользающее превосходство, которое, казалось, так уже прочно
утвердилось за ним.
— Между прочим, — внезапно сказала она совсем другим, грустным тоном, — в культе личности была
одна положительная сторона… Если б можно было отвлечься от того, что он воспитывал в человеке, то сама
безграничная вера в авторитет, ощущение его как своей верховной совести — хорошие вещи. Хуже пустота,
хуже ирония.
— Вы фантазерка, у вас логика ребенка, — отдуваясь, проговорил Павел.
— А вы… знаете, кто вы?
Ее глаза стали узкими и злыми.
Он вдруг успокоился и даже улыбнулся:
— Нет, не знаю. Скажите.
— Равнодушный, черствый человек! Приспособленец.
— Ну-ну!
— Почему же вы не обижаетесь?
— Да все потому же: потому что вы фантазерка и у вас детская логика. “Отвлечься”, “верховная
совесть”… — Он передразнил ее и тоже вдруг рассердился: — Скажите, какие философские категории! Какое
историческое понимание вещей. Эх, вы… продукт!
— Чего продукт?
— Да, наверное, культа же!
— А вы?
— Я? Ну и я тоже. Если вам не хочется быть в одиночестве. Прямо софистика какая-то: “Не хочу
авторитета, хочу авторитета”.
— Но если я так чувствую?
— Ну и плохо, что чувствуете. Нечем хвалиться, душечка!
— А что же делать? Нет, вы скажите: что мне делать?
Павел задумался:
— Учиться. Может быть, с самого начала.
— А как?
— Да все так же: Ленина читать — учебник у нас один.
Заря лизала воду желтыми языками. Тонная рябь казалась ледяной. Утренник прохватывал до костей.
Павел передернул плечами, потер руки:
— Сейчас бы стакан горячего чая с лимоном! Эх… А вы легковато одеты, барышня.
Он только сейчас, в раздувающемся пламени зари, пригляделся к девушке как следует. На ней было
надето вытертое, словно присыпанное по швам рыжим кирпичом пальтецо, вязаная шапка с помпоном, который
сиротливо держался на одной нитке, и — самое плохое — тонкие резиновые сапоги малого размера.
— У вас там носки-то хоть помещаются?
— Помещаются, — с готовностью отозвалась она и приподняла ступню. — Они мне еще на полномера
велики.
— Врите, — проворчал Павел. — Какой же это номер?
— Тридцать четвертый.
Потом она вынула руки из карманов, и он увидел, что они в расписных зимних варежках.
— Вот руки у меня все равно мерзнут, — виновато сказала она. — Я их отморозила в детстве. — И,
стащив зубами варежку, принялась дуть на пальцы.
Павел тоже снял свою подбитую байкой кожаную перчатку и слегка дотронулся до ее руки.
— Как ледышка! Вы же заболеете.
— Заболею — семьдесят процентов по больничному листу заплатят.
— Почему семьдесят?
— А потому что я уже давно здесь работаю.
— Здесь — в районе?
— Нет, в области.
— То-то я вас никогда не видел.
— А вот и видели!
— Не припоминаю.
Она засмеялась, как озорной мальчишка, синими губами:
— Один раз даже разговаривали со мной.
— Когда?
— Не скажу. Это моя тайна.
— А как вас зовут, тоже тайна?
— Нет. Зовут Тамара, фамилия Ильяшева. У меня папа был лезгин, только я его не помню. Работаю в
