областном радиокомитете. Вот езжу, собираю материал, записываю голоса. — Она указала на квадратный
чемодан — футляр с магнитофоном, который он задел ногой в темноте.
— Что ж, они, кроме вас, никого послать не могут по такой погоде?
— Ну! Зимой еще хуже, когда все заметет. Еле ноги тащишь: ведь эта штучка весит восемь кило. А
сейчас чем плохо? Очень даже хорошо. Посмотрите!
Она взмахнула своей расписной варежкой, и Павел увидел, что в самом деле, за это время все
преобразилось: сиреневый туман, тепло-радужный, переливающийся, клубился над водой, не касаясь ее. В
четыре часа утра стало совершенно светло. Бакены перестали казаться лохматыми звездами и стояли над водой,
не светясь. Берега, поросшие густым кустарником, были полны соловьев. Они сладко заливались хором и в
одиночку, неся полукилометровое дежурство, и передавали лодку следующим постовым.
Повторялись вечерние чудеса: небо розовело, а вода отливала серебром, потом и вода легко закраснелась,
но не с востока, а от большого алого облака, которое стояло на противоположной стороне. Это высокое круглое
облако уже купалось в солнце; в нем было так много света, что ничего не стоило уделить малую толику воде. А
на востоке гребешок бора вонзался в проступавшее пожарище. Ночные тучи надвинулись низко; середина
небосклона была чиста; птицы, как на плохих картинках, цепочкой черных закорючек отпечатывались на
красном небе.
Но вот из-за какой-то безыменной одноголовой церковки впервые мелькнул край солнца. Оно тотчас
скрылось за холмом, будто не выспавшись, но купол продолжал накаляться. Это был ни с чем не сравнимый
яркий румяный свет, переходивший на тучах в сиреневые тона. Само солнце не было похоже на вечернее, хотя
на него можно было смотреть, не прищуриваясь, как и при закате. Оно казалось неумытым, огромным и стояло
еще так низко, будто приросло к горизонту пуповиной.
Река петляла, солнце плыло вдоль берега, иногда цепляясь за черные крыши, ныряя по пояс в плетни. Это
было древнее доброе светило коровьих стад, которое при своем появлении не нуждалось в трубных салютах, но
довольствовалось приветственным криком петухов. Вся живность, водяная и сухопутная, воспрянула, заблеяла,
заверещала, и только бессменные птицы продолжали, не сбиваясь с тона, свою вахту, но их голос тонул в
других, утренних, бодрых звуках.
Река пошла волнами: волна палевая, волна сиреневая, волна бледно-брусничная. И ветер переменился —
стал не глубоким, ночным, а порывистым шустрым ветерком, бежал по воде вприпрыжку и вот-вот должен был,
кроме запаха сонных боров, донести домовитые струйки дыма. Небо в зените все больше принимало дневной
цвет, а восток гас и бледнел на глазах. Но, впрочем, ничего этого больше и не надо было, ибо чудеса кончились,
а утро началось. И те, кто проспал его рождение или, как Павел и Тамара, встретил лицом к лицу, все равно
переступили черту еще одного дня, отмеченного на календаре земли новым числом, а на больших звездных
часах вселенной, где стоит вечный день и вечная ночь, — подобного песчинке…
— Вот теперь видно, что нос у вас синий.
— А у вас, думаете, какой? Прямо фиолетовый.
Павел смущенно схватился за лицо.
Тамара расхохоталась и проказливо боднула ногой цистерну. Та глухо загудела.
— Да сидите вы спокойно! С вами взорвешься. Что за шалости! Сколько вам лет?
— Двадцать четвертый, а вам?
— А мне… не двадцать четвертый.
— Видите на пригорке село? — сказала Тамара чуть погодя. — Вон, где церковь, как белая свечка? Я туда
и еду. А вам еще часик, пока доберетесь до своего Конякина. Вы на войне были? — спросила вдруг она.
— ?
— Нет, ну, какое у вас было там звание?
— Лейтенант.
— Лейтенант мушкетеров д’Артаньян, так? Ну, до свидания, лейтенант. Когда будете возвращаться?
Сегодня? Я тоже. Может быть, опять встретимся на большой сердобольской дороге. Не забудьте вашу шпагу-у!..
— закричала она уже с берега.
— Что она сказала? — спросил моторист, вылезая из кабины. — Прикурочки у вас не найдется?
Павел достал пачку “Беломора”.
— Нет, я не расслышал, что она сказала.
— Девица, — неопределенно протянул моторист.
— А что? — живо спросил Павел.
— У вас дочеря;' есть? — все так же неясно, но значительно спросил моторист.
— Нет.
— А мне хозяйка принесла недавно. То все парни, мальцы были, а то — вот тебе на! Нелей назвали. Я
вам скажу: нашему брату, мужчине, надо иметь хоть одну дочку, чтобы по-настоящему любить и жалеть
женщин. Ведь жена, как ее ни уважай, — с ней ложишься в кровать, а это совсем другое дело.
Не прибавив больше ни слова, он вошел в кабину, пронизанную светом, и запустил мотор.
С какой быстротой помчался их катерок в разверстые солнечные ворота!
Начинался новый день. Целый день с восходом и закатом.
Павел постоял, глядя вперед, на слепящую солнечную рябь, потом обернулся к западу — туда, где на
холме теплилась свечой белая церковь и исчезала крошечная фигурка.
“Славная девушка!” — подумал он, затягиваясь папиросой.
