А если живой человек, вот вы или я? Со всеми его тайнами. У вас ведь есть тайны?
Она промолчала. Сам не замечая, он заговорил с ней, как с равным себе собеседником.
— Человек, как айсберг, — сказал Павел, — таит больше, чем выставляет наружу. У каждого самого
признанного простака есть чемоданчик, который он никому не показывает. Но там-то и заключено самое
главное.
— Главное? — с сомнением повторила она и покачала головой. Она говорила серьезно, не жеманясь, в ее
манере не было еще ничего женского. — Чемоданчик, возможно, есть, только он замкнут и для нас самих. Мы
живем, иногда даже не подозревая, что в нем может таиться. Это не скрытность, просто неузнанность. Самое
интересное в жизни, — пылко воскликнула она, — и есть, что ничего не знаешь о будущем! Не только об его
обстоятельствах, но и о себе самой; о том, какие чувства проснутся, какие поступки за собой повлекут…
“Умница, начитанная, но еще очень молода”, — с уверенностью заключил Павел и почувствовал от этого
некоторое облегчение.
— Конечно, думаешь, что знаешь человека, — сказал он вслух, — а на самом деле просто привыкаешь
видеть его в определенных границах. Однажды я рассказал своей родственнице, тетке, один случай, который
произошел со мной. Она слушала оцепенев; а ведь женщина умная и любит меня. И даже не сам факт, а именно
то, что это сделал я, потрясло ее. Она знала меня с пеленок, но несколько дней смотрела дико; то, что она
узнала, должно было как-то врасти в ее прежнее представление обо мне. Несколько раз она с надеждой
спрашивала: “Это неправда? Скажи, что ты соврал”. И ложь простилась бы мне больше, чем правда.
— А теперь вы все знаете про себя, ну хотя бы самое главное: в чем для вас счастье?
— Счастье — это хорошее настроение, — усмехнувшись, ответил Павел.
— Как странно, — протянула она. — Так просто и так мало. — И еще раз повторила, словно не веря: —
Так мало, так просто.
— А вы что воображаете? Какие-нибудь очень-очень сложные вещи? Не-ет, счастье действительно и
меньше и больше того, что мы о нем придумываем.
Она слушала внимательно, не перебивая, словно раздумывая над этим. Когда он смолк, подхватила:
— Или если бы можно было исправить несправедливости, которые сделал в жизни, это было бы сча-
стьем. Была у меня подруга. — Она остановилась, потом все-таки продолжала с некоторой запинкой: — Мы с
ней поссорились, то есть у нас кое-что вышло. А потом подошли друг к другу и заплакали: это тоже было
счастье. — И вдруг без всякого перехода добавила: — А вот Маркс считает, что счастье — это борьба. Помните
его анкету? — И она с чисто школьным усердием начала перечислять вопросы и ответы на память. — У меня,
знаете, ответы меняются. Расту — и все меняется. Только я стараюсь каждый раз отвечать честно; не так, как,
знаю, надо бы ответить, а так, как сейчас чувствую. Ведь я не хочу доказывать себе, что я хорошая, но мне
интересно: какая я? А вам интересно?
— Гм… Пожалуй. Не всегда.
— Нельзя прожить жизнь плохо, когда был такой человек, как Овод, — сказала она. — Он и Прометей. А
ваши кто любимые герои?
“Нет, все-таки школьница или студентка-первокурсница”, — подумал Павел с разочарованием, вслух же
отозвался небрежно:
— Пожалуй, Фауст.
— Фауста я ненавижу!
— Почему так?
— У него была мелкая душа. Ему дали возможность все постигнуть, он мог открыть даже атом, а что
сделал? Ладно, пусть бы выбрал молодость, но только затем, чтобы работать дальше — ведь он же ученый! — а
он занялся пустяками.
— Вы слишком прямолинейны. К тому же я не считаю, что любовь — это пустяки.
Она страстно ответила:
— Когда любят, не просят ни чертей, ни ангелов помогать, а добиваются сами!
Ее тон удивил его. Он снова заговорил серьезно:
— Отчасти вы правы. Но ведь бывают разные люди: одни могут бороться за счастье, другие — нет. Такая
борьба часто приносит ушиб другому, не каждый может пройти через это. А кто из женских литературных
образов вам близок? — уже с интересом спросил он.
— Ярославна и Снегурочка.
— За что же вы их любите?
— Ярославну за верность и силу, а Снегурочку…
— Да, Снегурочку?
Она немного подумала и честно созналась:
— Не знаю. Просто так. Мне ее жалко.
— Если бы можно было чужую жизнь пережить по-своему, — неопределенно заметил Павел. — Или хотя
бы свою так, как мечтал когда-то.
— Когда я была маленькой, я любила придумывать, — доверчиво сказала она. — Однажды придумала,
что когда-нибудь в дверь постучится человек. На нем будет шляпа и плащ. Не такой, как носят сейчас, а
широкий, похожий на парус, с львиными застежками у подбородка, как у лейтенанта Шмидта на картинке.
— Кто же он? — несколько снисходительно спросил Павел. Впрочем, снисходительность у него была
скорее к себе, чем к ней, — уж слишком он старательно вслушивался в ее голос! Ему казалось, что брови ее
сейчас должны быть сдвинуты и смотрит она прямо перед собой.
— Он? Путешественник.
— И, конечно, что-нибудь рассказывал вам?
— Не знаю. Наверно, рассказывал. Но даже если б он ничего не говорил, я все про него знала сама. Ведь
