Когда он их открыл, дети спали, но матери уже не было. Предутренний свет клубился за стеклами. Павел
быстро оделся, выпил на кухне стакан молока с ломтем отрезанного ему пахучего тминного хлеба и вышел на
улицу.
Угрюмая заря костром разгоралась за черными деревьями под надвинутым козырьком тучи. А второй
край неба был еще освещен ущербной луной. Она стояла в зеленоватом морозном кругу по-ночному спокойная
и яркая. Но отовсюду уже несся птичий грай. Птиц не было видно, хотя все пространство свиристело ими.
Павел стал присматриваться в утренней полутьме и увидел, что они, как по побудке, слетались за верхушки
голых деревьев, и ветви словно обрастали черными листьями. Так они собрались все на одно дерево, птичье, и
примолкли там ненадолго. А петухи как начали свой крик затемно, так и пели до тех пор, пока лиловая туча на
восходе не излиняла, а заря широко не растеклась вокруг, хотя солнце все еще не вставало. И вдруг — что стало
делаться на небе! Весь восток покрылся рваными алыми лоскутами. Сквозь стропила непокрытой крыши
завиднелся пожар солнца. Еще не оно само, а его первые лучи. Свет этот был не ровный, а точно повисли
клочки красного сарафана. В торжественный момент, когда птицы смолкли, солнце краешком осветило
выпуклую землю. Верхушки берез с грачиными гнездами и беленые трубы на избах начали свое путешествие
по дневному свету. А огонь в широком зеве русской печи, которая была видна в оконце ближайшей избы, вдруг
потерял краски и плясал мутными, слабыми языками.
Низкое утреннее солнце имеет оттенки, которых нет у заката; утренняя заря не повторяет вечернюю. Как
бы пасмурно ни начиналось утро, какие бы зловещие багровые тона ни цедили плотные тучи спервоначала —
утренняя заря ведет ко дню, а не к ночи! Ее свет становится золотым и, поднимаясь выше, белым.
На глазах Павла пионерским горном пастух созывал стадо. И вот на место петушиного крика и грая птиц
деревенскую улицу заполнило блеяние, мычание, месящий звук копыт и копытец по дороге. Коровы были
подпалые, с рыжими пятнами и, попадая из тени на косой солнечный луч, светились.
— Лево руля! — кричал им пастух, поглядывая на незнакомого.
Овцы — белые делались на свету молочно-розовыми, как промытые поросята, а черные густо лоснились,
словно малиновый бархат.
Прошла сивка под дугой, груженная бидонами, и холодный цинк тоже потеплел, озарившись солнцем.
Горы стружек лежали в тени, как горы желтого снега, и вокруг, кроме утренней свежести, сильно пахло
молодым влажным деревом. Так пахла скамья на крылечке правления, где сидел Павел, дожидаясь Гвоздева, и
само крыльцо, и новые стены.
Избы разгорались все ярче; стога сена стояли за околицей пасхальными куличами; ветки кустов по
болотистой низинке были окунуты, как малярные кисти, в красную краску, а свежие бревна по обочине дороги,
вылезая из тени, сделались похожими на зажженные спички.
На севере и западе облака покрылись эмалевой желтизной: заря пришла и сюда.
С крыш капала ночная испарина.
Когда прошло стадо, оказалось, что петухи и не прекращали кукарекать. Каждый двор, как по эстафете,
отзывался друг другу. Ближние долго и звонко держали высокую ноту, дальние откликались верно, но глухо, как
эхо повторяя позывной сигнал.
И когда уже Павла вели к молочной ферме (Гвоздев до света уехал в дальнюю бригаду), он все
оглядывался на вольный деревенский простор.
— Принимал Иван Александрович колхоз, — охотно рассказывал провожатый, — поля объехать не на
чем было: сбруи не было для коня. По дворам собрали кое-как. А корм подвезти уж в тот день не на чем:
председатели, новый и старый, по колхозу поехали! Потеха!
— Чем же колхозников авансировали на первых порах?
— Это вы верный вопрос дали, без авансу колхозник наш никому бы не поверил тогда. Занялись
коммерцией: посадили раннюю картошку, капусту. Стоял заброшенный дом, возле него сад без присмотру:
яблонь двадцать, ягодные кусты — ребята обдирали зелеными. А Иван Александрович поставил туда старика,
сам ночами сторожил для острастки, но все собрали, продали на пять тысяч. Так всем и сказал: это на хомуты.
Смеху было! Как созреет, в лукошко — и бабку на базар. Несет выручку в платочке счетоводу. А потом
владелица вернулась, молодая баба с молодым мужем: хозяйство пожалели. Вот и еще двор прибавился.
— Любят у вас Гвоздева? — спросил Павел.
Тот помедлил с ответом.
— Уважают: для колхоза он добытчик. Крепко за него держатся. И опять же не так, как другие, которым
лишь бы “давай, давай!”.
20
Из зимних впечатлений самым сильным для Павла в том году была районная сельскохозяйственная
выставка. Почти на месяц отдавался колхозам городской клуб. Шли семинары доярок, свинарок, льноводов. По
размаху, по дружескому тону все это напоминало совещание пятисотниц в эпоху первых пятилеток. Год назад
прошел двадцатый съезд, глубоким лемехом взрезавший людское сознание.
