В перерыве президиум разошелся, только четыре пожилые колхозницы в ярком свете прожекторов сидели
на виду у всего зала, с крестьянским терпением и крестьянским равнодушием к чужим глазам. Их белые платки,
истово повязанные под подбородками, склонились друг к другу; они перешептывались, домашним жестом
отодвигали стулья. И зал, который вначале с любопытством поглядывал на них, тоже понемногу занялся своими
делами, дожидаясь конца перерыва. На сцену поднялись еще две женщины, помоложе, бочком пробрались мимо
тесно поставленных стульев. Одна принесла сверток с едой, развернула его на коленях и принялась закусывать.
Черная цветастая шаль на ее голове хорошо выделялась на фоне светлых стульев, белой кофты с опущенными
плечами и бронзовых листьев, обрамлявших портрет Ленина во всю стену. Стали собираться и мужчины. У
входа на сцену они приостанавливались, докуривая. Зал тоже шумел, наполняясь.
В маленькой каморке, где устроили что-то вроде буфета, Павел еле протолкался за бутербродом. Общий
разговор шел о выступлениях.
— Надо бы присмотреться к этому парню из МТС. Хороший через годик будет инструктор райкома.
— Да и председатель колхоза неплохой.
— Пока не испортился, пока ты не начинишь его схемами.
Все захохотали.
— Запишите для передовой, — обращаясь к Павлу, потребовал тотчас Покрывайло, который стоял в
дверях. — Ведь это целая категория “начинителей схемами”.
— Ну, если больной называет свою болезнь, он уже на пути к выздоровлению, — проговорил Синекаев,
допивая стакан чая и не взглянув на Покрывайло.
После перерыва на трибуну взошла та женщина с черным платком в мелкую розочку, которую Павел
заприметил еще издали. Теперь он узнал ее: это была неразговорчивая хозяйка избы, где пришлось ему
заночевать в колхозе Гвоздева.
Несколько секунд она молчала, собираясь с мыслями, рассеянно теребила клочок бумаги, который даже
не разворачивала. Лампа, стоявшая перед ней на трибуне, с темным глухим колпачком, освещала только ее руки,
подбородок и часть рдеющей щеки. Лицо было в полутени и казалось от этого моложе.
— Я получила на Всесоюзной выставке швейную машинку и Большую медаль, серебряную, — начала
она глуховатым голосом. — Опыт, значит, в работе имеется. И вот попросил нас, доярок, райком поехать по
другим колхозам, помочь им разобраться. Приехали мы в Лузятню. Что же там увидели? Разбитое корыто.
Коровки стоят по семнадцать часов, дожидаются дойки. Газету читают — больше им нечего делать при таком
распорядке. Вечером не доят: нет фонарей, керосину. Собрали мы всех начальников; оказалось, что и фонари в
кладовой есть на каждую доярку, и керосину семьдесят литров. Поят раз в день, а то и вовсе не поят; говорят,
что коровы сами не хотят, раз им дают сочный корм, силос, а на деле потому, что штаты у них сокращены;
молоковоза нет, сама доярка берет свое ведро на коромысло и несет сдавать. А председатель еще смеется. “Я, —
говорит, — документацию отвезу, а молоко вы и сами снесете”. Держат в колхозе сорок лошадей; да эти кони
коров с костями съели! Все сено лошадям. А коровам насыпают силос, правда хороший, как рубленая капуста,
но к силосу надо животному привыкать, а так он у них лежит по три дня, всё не съедят. Пришлось браться и за
это: самим везти мякину, рубить, посыпать солью. Что же вы думаете? Застыдили мы лузятинских! Конечно,
кричать на людей нечего. На испуг колхозника не возьмешь. У нас, когда пришел новый председатель, Гвоздев,
мы тоже шумели: “Вернуть отходников хоть силой!” Но он говорит: “Нет, я так делать не буду. Заинтересовать
надо, тогда сами вернутся”. А вот если руководители, как в Лузятне, то гнать их надо долой, чтоб людям не
мешали. Мое все, товарищи, — сказала она и пошла от трибуны, мягко ступая белыми валенками, чуть склонив
голову, глухо повязанную платком.
Никогда не думал Павел, что собрание — сборище людей, обсуждающих производственные вопросы, —
может быть таким захватывающим, даже драматическим действием! На его глазах сталкивались характеры,
проявлялась храбрость, от одной ехидной реплики развенчивались вчерашние герои. Он видел, как рос, мужал,
накалялся страстями зал, подобно хору в древнегреческих трагедиях, равноправный участник событий.
Привыкнув к официальной скуке тех собраний, когда едва докладчик открывает рот, как по стульям пролетает
сдержанный шелест и вся аудитория превращается в обширный читальный зал, здесь он все время находился
между грозовыми разрядами, и один из этих разрядов угодил рикошетом в него самого.
— Написали про нас в газете, — сказал вдруг один из выступавших. — Карикатуру поставили: овцы
лезут из окон, такая грязь. А это же неправда! Приходят овчары, свинарки — обижаются. По надою мы, правда,
отстаем от передовых, в этом виноваты. Но что другое — просим: подбирайте снимки подходящие.
— А ну, ответь, ответь, редактор! — закричал Синекаев, приподнимаясь и вглядываясь в зал.
Павел, чувствуя, что краснеет от множества обращенных к нему глаз, неловко поднялся.
