— Главный зоотехник. Арап Петра Великого.
— За этот год в колхозах была разбазарена тысяча поросят, — бодро рапортовал зоотехник, словно
хвастаясь: в докладе говорили, что плохо, а у нас еще хуже!
— Оптимистическая самокритика; и все для того, чтобы другим закрыть ворота для разговоров. Сказано
— арап!
— Заверяю, что ни один поросенок не уйдет на рынок!
— Так унесут!
— Нет, старинные слова были все-таки правильные, — вздыхает Синекаев. — Вот выписываем товарищу
зоотехнику оклад, и называется это заработная плата. А при Иване Грозном сказали бы просто: кормление.
Но когда на трибуну поднимается молодой парень — у себя, наверно, орел, а здесь читает по складам,
путается и сам улыбается, — Синекаев краснеет, обхватив лицо руками.
— Да брось ты эту шпаргалку, — говорит он наконец, страдая. — Кто тебе ее написал?
Парень охотно оставляет бумажку и поворачивается к залу. Просторный серый пиджак на его могучих
плечах, как живой, натягивается, принимая тоже решительный вид.
— Говорить я много не могу. Работать — могу. Я прошлый год участвовал в выставке и нынче поставил
себе такую цель: попасть сюда — и попал. Я бы и больше убрал комбайном, но в моем колхозе уже не было что
убирать; поставили меня на молотьбу, а потом стал ремонтировать свой комбайн. Вот так лично у меня прошла
осень. Но я хочу не про это. У нас заведено как: если ты комбайнер, то говори про МТС. А если доярка, то про
свою корову. Покритиковал, достижения отметил, и все, покидай трибуну. Но я про другое тоже думаю.
Большинство наших богатств лежит мертвым капиталом в земле. До войны разрабатывались фосфориты,
огнеупорные глины, естественные краски. А у нас до сих пор не налажено черепичное производство. В области
нет почвоведа, который бы интересовался почвами. А при губернском правлении было целых два.
— Ты что, жил, что ли, при губернском правлении? — спросил кто-то.
Комбайнер вспыхнул, сверкнул глазами.
— Нет, читал.
Наступила небольшая пауза.
— Взгляните на Гладилина, — шепнул Покрывайло. — До чего ж ему охота рявкнуть: “Ближе к делу,
закругляйся”. Да Синекаева опасается.
Павел посмотрел на президиум. Из-за плеча Гладилина, так похожего на Игоря Ильинского в роли
плакатного бюрократа — бдительно прищурившегося, с прилизанными волосами, поджатой чертой губ, —
выглядывал крупный живой глаз Барабанова. Потом, когда Гладилин откачнулся, стал виден и вздернутый нос,
губы как спелая малина: весь мальчишеский облик председателя исполкома.
— А чего хочется Барабанову? — лукаво осведомился Павел у Покрывайло. Тот слегка опустил веки,
словно не разобрав насмешки.
— Барабанов человек честный, только и его уже затронул здешний стиль: то “ура”, то “караул”. Когда он
только пришел на свой пост, знаете, что он сделал? Подсчитал реальное количество пахотной земли по району.
Это разошлось с официальными данными; много земли позаросло, кое-где появились овраги, заболотилось.
Когда он обратился в облисполком, ему сказали: “А как мы объясним уменьшение пахотной земли перед
министерством? С нас же спросят”. Так и замяли. И Барабанов больше не вспоминал об этом.
Гладилин и Барабанов — две разновидности “гомо сапиепс руководисимус”. Один явно случайный: будет
тянуться от взыскания к взысканию, пока не выйдет на пенсию. Он просто не может. А Барабанов работать
может, но не всегда умеет. Воспитан под барабаном, вот и барабанит, — скаламбурил Покрывайло.
— Ну, а Синекаев? — спросил Павел воинственно, потому что все характеристики Покрывайло при их
внешней правоте вызывали в нем внутренний протест.
Покрывайло молча усмехнулся, не успев ничего ответить.
— Продолжайте, — сказал в это время Синекаев комбайнеру.
— Вот еще с премиями непорядок, — проговорил тот зычно, собравшись с духом, хотя большие руки,
лежавшие перед микрофоном, застенчиво шевелились. — Выдвигают механика, а ведь работал не он один. Но
закулисными выборами наметили одного, и все. А почему не собрать всю бригаду, всех парней, самим нам
проголосовать и выбрать? Хуже так будет? Думаю, лучше, справедливее. Ведь перед людьми больше человек на
хорошее тянется, чем перед начальством. У начальника два глаза, а у народа — сто. Мы устроили световую
газету — я комсорг тоже, — протянули одного шофера. Стали показывать. “Откуда, — говорит, — привезли эту
картину?” — “Да из Сердоболя”. — “Значит, и там знают про меня?!” Подействовало. Или бригадир говорит:
“Ну, председатель, можешь оформлять документы; к седьмому ноября мне наручные часы должны быть, потому
что картошку мы всю выкопаем”. И что же? Сдержал слово, а раньше пил. Нет такого твердокожего, которого
нельзя было бы пробить. — И вдруг, теряя нить, ослепленный множеством лиц и всеми зажженными лампами в
зале, останавливается, тяжелой ладонью потирает лоб, как бы снимая невидимую паутину. — Я здесь, с этой
трибуны говорю, конечно, впервые…
— Расскажите, чем занимаетесь сами как комсорг, — не выдерживает Гладилин.
Но Синекаев, нахмурившись, останавливает его:
— А он как раз об этом говорит.
