Она казалась усталой и притихшей: села на диван и пригрелась, подобрав ноги, пока Павел ставил
чайник.
— Ну, что у тебя нового? — рассеянно спросила она.
Волосы у нее промерзли на ветру и были сухи, как соломинки. Кирпичный румянец лежал двумя
пятнами на впалых щеках.
— Ты не заболела? — спросил он с беспокойством.
— Я не спала две ночи. Так получилось. В гостинице тоже сегодня нет мест.
— Ты останешься здесь. Выпей только прежде чаю, ну.
Она держала кружку двумя руками, как дети, и согревала ладони. Потом глаза ее подернулись туманной
влагой, она их прикрыла.
— А ты? — спросила она уже совсем сонно.
— Я рядом, — отозвался он.
Павел накрыл ее одеялом, положил под голову подушку. Она только благодарно вздохнула, не открывая
глаз.
Потом он сел к столу, обмакнул перо и стал работать. На него сошло удивительное спокойствие. Порядок,
который он так любил, воцарился вокруг него и в нем самом.
Тамара дышала во сне смешно: вздыхала, захлебывалась воздухом, а потом словно проваливалась на
несколько минут — так становилось тихо. Он все время чувствовал ее живое присутствие, но оборачивался
редко: ему не хотелось скрипеть стулом. К полуночи глаза его тоже стали смыкаться; тогда он лег на краешек
дивана, поверх одеяла, укрывшись своим пальто. Она не пошевелилась, а он сейчас же заснул подле нее, уже в
полусне вспоминая, что так ни разу и не поцеловал ее за весь вечер.
Утром первое, что он увидел, было перышко снега, которое вертелось, как на нитке, у окна. Оно было
освещено утренним лучом: снеговая туча не закрыла полностью горизонта. Морковная заря скупо и жестко
легла одной-единственной полосой над крышами. Редкие сухие снежинки беспорядочно кружились в воздухе.
Путь их был неуловим — они догоняли друг друга, но у каждой был свой собственный маршрут, как у муравья
в общей куче. От кирпичной трубы подымался дым и таял на морозе. Снеговой гребешок оседлал уже
соседнюю крышу. Кто-то колол дрова под окнами, и этот ясный, свежий звук более, чем Цельсий, говорил о
морозе.
Присутствие Тамары, вчерашний удачный номер газеты и зимние радости, которые еще заманчивее для
русского человека, чем обещания весны, взбодрили Павла. Ему показалось, что у него множество сил,
неимоверный запас их, что жизнь его вовсе еще не дошла до того перевала, за которым остается только стареть
и двигаться вниз.
Топор с коротким кряканьем все рассекал и рассекал сухую древесину, и это было, как летнее “ку-ку”.
Но ощущение наконец-то правильно устроившейся у него жизни вдруг разом разбилось телефонным
звонком.
— Понимаешь: неувязка, неполадка, — как всегда косноязычно заговорил из мембраны Расцветаев. — Я
сгруппировал вопросы, по которым хочу получить твои указания. Забегу сейчас по дороге.
— Нет, нет! — испуганно ответил Павел. — Я уже спускаюсь. Я раньше тебя буду в редакции.
Проснувшаяся Тамара молча собирала волосы на затылке.
И еще прошел он через цепь унижений: слушал под дверью, пока оттопают на лестнице шаги соседей; он
не знал, как ее вывести отсюда при свете дня. Тамара же, которая так естественно и доверчиво заснула вечером
на его диване, теперь не говорила ни слова. Все, что он делал, было разумно, больше того — необходимо. Но
это унижало и оскорбляло. Его даже больше, чем ее. И от этого ей было невыносимо грустно.
Здоровые люди радуются и наслаждаются всем, что хорошо на свете. Их чувство правоты естественно,
как дыхание.
Любовь Павла и Тамары все больше приобретала болезненный оттенок.
Лежа рядом, голова к голове, на одной подушке, более близкие, чем многолетние супруги, они черпали
уверенность только друг в друге.
Но мысль, что разлука уже стучит в дверь, оледеняла их. Они отчаянно прижимались один к другому.
Торопливые поцелуи беспомощно застывали на губах; они чувствовали, что их любовь может насытиться
только целой жизнью, а не еще одним часом, еще одним объятием.
— Ты будешь меня помнить и любить потом?
— Всегда. Ты останешься для меня такой, как сейчас. — И ненасытно, отчаянно смотрел в ее глаза,
словно хотел руки, губы напитать ощущением ее на всю долгую жизнь.
— Ах, да о чем же мы говорим?! — вдруг вскрикивали они оба со страхом.
Они сидели долго молча, судорожно прижавшись друг к другу, и Тамара, кроме того, что чувствовала
тесно и неудобно прильнувшее к ней его тело, думала еще, рассеянно и недоуменно, что все это странно, очень
странно… Почему им надо обниматься с таким отчаянием? Они должны просто жить вместе, каждый день. А
сейчас похоже, что они какие-то книжные герои и переживают трагедию. Она не понимала: зачем ей эта
трагедия? И зачем ему? Она не хотела от него никаких особых чувств, только чтоб он был ее, а она его. Каждый
день.
— Почему ты молчишь? — спрашивала Тамара, с беспокойством вглядываясь в выражение его лица.
Тамара терпеливо ждала.
— Как ты привык молчать! — говорила наконец она и с жалостью гладила его черные волосы. — У тебя
нет доверия даже ко мне.
— Это не потому.
