— Я уже давно проверил. Ну что ты вздрогнула? Боишься молнии?
— Мне все кажется, что это ракеты. Война.
— Хочешь, я встану и закрою окно?
— Нет, не надо. Дождь такой хороший!
— А сама опять дрожишь.
— Не потому. Потому что я тебя люблю, — одними губами прошептала Тамара, приникая к нему.
Дождь шипел и играл, словно из огромной небесной бутыли вылетела пробка. Воздух был холоден и
проникал до самой глубины легких. Пахло влагой и зеленым листом, освобожденным от пыли. Среди тысяч
городских окон их распахнутое окно плыло, как корабль, в сверкающую грозовую ночь, которая благодатно
поила землю. Рты трав открывались навстречу ей, поры веток впитывали ее. Уши людей переполнялись ее
свежим плеском. Шум дождя баюкал.
— Тебе хорошо сейчас?
— Тихо. Такой мир кругом. Я мог бы сказать, как Фауст: остановись, мгновение…
— Оно самое прекрасною?
— Да. И это. И перед этим. И после. Все, что с тобой…
Глаза его были уже закрыты, рука тяжелела на ее груди. Тамара не шевелилась, ее голые плечи зябли, но
ситцевая рубашка, теплая от его ладони, согревала. Сердце ее тоже лежало под его ладонью и стучало тихо,
чтобы не разбудить.
Падал дождь с неба: струями, нитями, каплями… Одно беспризорное тополиное семечко влетело еще
днем и теперь чутко вздрагивало от малейшего дуновения, перепархивало с места на место, наивно ища
пристанища, чтобы пустить корни: на столе, на стульях, на полу…
Тамара следила за ним с перехваченным горлом. Уснувший Павел дышал рядом с ней шумно, иногда
посапывал; тогда она притрагивалась к его шее губами или касалась ладонью раскрытой груди, и он
бессознательно отвечал на это прикосновение тем, что сам благодарно прижимался к ней на одно только
мгновение — потом тело его вновь обмякало, прогнанное сновидение переставало мучить и дыхание
выравнивалось.
Тамара смотрела на его сомкнутые веки, такие тяжелые сейчас, на губы, безвольно приоткрывшиеся во
сне; ее вдруг потрясли узкие серебряные стрелы седины, не видные днем, на висках и затылке; захотелось
обхватить его голову, тесно прижать к себе, защищая собственным телом не только от огорчений, но и от
течения времени. Страстная волна самопожертвования, поднявшаяся из самой глубины ее существа, хотя она не
шелохнулась, передалась спящему. Не проснувшись окончательно, он потянулся к ней тоже во внезапном
порыве.
Павел снова заснул с губами у ее губ. Тамара зажмурилась: так близко придвинулось к ней его лицо;
похолодевшая рука была закинута за ее шею. Они были так близки сейчас, как только могут быть близки два
человеческих существа на этой бешено мчавшейся планете с ее неистощимым зарядом животворной энергии в
каждом комке почвы и в каждом живом дыхании, которое да хвалит свое существование! Два тополиных
семечка — они доверчиво спали на ее широкой груди, занимая ничтожно малое место во вселенной вместе со
своим узким кожаным диваном, но щедро одаривали ее неистребимой верой в добро посреди всех
смертоносных частиц атомной пыли. Потому что силы созидания все равно сильнее сил смерти!
…Уличный фонарь светил прямо в лицо: звезда, зажженная только для них одних.
— Почему тушат свет, когда ложатся в постель вот так, как мы? — спросила Тамара на следующий вечер,
задумчиво ловя ресницами длинные лучи.
— Должно быть, от неловкости друг перед другом. Днем часто бывает стыдно того, что случается ночью.
— Меня ты тоже станешь стыдиться?
— Нет, родная.
— Почему же?
— Потому что я тебя люблю.
Он ее обнял, но она слегка отстранилась, показывая, что разговор не кончен.
— Но, значит, бывает… — Тамара поискала другого слова, не нашла и с запинкой повторила, — значит,
бывает любовь и без… любви?
Он пристыженно спрятал глаза.
— Зачем же… тогда? — страшно просто спросила она.
Вместо ответа он крепко прижал ее к себе, как защиту против всего дурного в себе самом.
— Ты знаешь мою жизнь, — покаянно прошептал он. — Но я все больше приходил к выводу, что
близость не цель. Я ждал: что же во мне самом откликнется? Иногда после объятий я чувствовал пустоту… И,
наоборот, кажется, утихает пыл, а она все ближе, все родней. Я без нее уже не представляю жизни.
Тамара лежала не шевелясь, следя за тем, как короткая июньская ночь светлела вокруг фонаря.
— Ты говоришь про Ларису? — сказала она скорее утвердительно.
— Нет. — Он был грустен. — К Ларисе у меня как будто какая-то веревочка развязалась: то держала, а то
отпустила вдруг.
— Ах, — с неожиданной силой воскликнула Тамара, — иногда я ненавижу тебя! Нет, не тебя, а вообще.
В женщине есть, наверно, такая извечная вражда к мужчине, как и любовь к нему.
— Но, Тома, за что? — растерянно и обескураженно воскликнул Павел.
— За все. За то, что вот тебе сейчас хорошо и ничего больше не надо.
— А тебе плохо?
— Мне плохо.
— Почему?
— Не знаю. — Она посмотрела на него беспомощно. — Может, потому, что ты уже не любишь Ларису.
Или оттого, что все-таки любил ее. — Непоследовательно, с ревнивым любопытством она добавила: — Значит,
