раньше с другими…
— Не было никакого раньше, — твердо ответил Павел. — Есть ты.
Она глубоко вздохнула и кивнула успокоенно. У нее были прямые волосы; когда она наклоняла голову,
казалось, что лились темные струи.
— А все-таки один раз ты уже от меня отрекся. Помнишь, в вагоне? Когда меня прогоняла проводница.
— Так это была ты?! — проговорил Павел, заливаясь румянцем.
Она погладила его по щеке.
— Не очень-то ты был храбр тогда, мой заяц!
Первой заснула Тамара. Павел берег ее сон, разглядывая в колеблющемся свете фонаря повзрослевшее
лицо. Он думал о том, что одно из главных условий настоящей любви нашего века — одинаково думать и
вместе делать общее дело — дается не всем. Когда молодые люди встречаются где-нибудь на дорогах к целине
— это закономерная встреча; им есть за что любить и уважать друг друга.
Да, мы уже не можем быть счастливы только инстинктами. Любовь наперекор всему и даже собственным
склонностям не приносит в наше время долгой радости, если и случается.
Не в этом ли была злосчастность встречи Павла с Ларисой? Она не могла произойти раньше; живя
фронтовой бурной жизнью, Павел бы просто не заметил Ларисы. Ее идеал тихой заводи был бесконечно далек
ему тогда. Но вот напряжение военных лет спало. Товарищи только и толковали, что о своих женах, детях,
домах. Мечты заразительны; двадцатидвухлетний Павел заслушивался, как мальчишка, с открытым ртом. И
именно тут он, встретив Ларису, оступился, как оступаются в болото, а дальше оно уже начинает держать
крепко своими травами. Он жил так целые годы, прежде чем Сердоболь исцелил его, вернув чувство времени.
Только в Сердоболе, снова ощущая себя на своем месте, он мог найти Тамару, но не раньше и не позже,
потому что Тамара, как и Лариса, — две стороны его натуры, две возможные дороги в его судьбе. Но что такое
человеческая судьба, как не проявление нашей воли и характера среди инертной массы возможностей, которые
нам предлагает жизнь?
Ничто не приходит ни раньше, ни позже срока, а только тогда, когда становится насущной потребностью.
Строго говоря, Тамара не была привлекательнее Ларисы: она стала нужнее Павлу, и в этом суть. Тысячи Тамар
проходили мимо него за эти годы; он даже не вел глазом в их сторону, пока не явилась эта, единственная.
Явилась тогда, когда он уже подсознательно ждал ее. Люди, которых мы любим, — вехи на нашем пути.
Поэтому прежде всего нечего пенять на счастье: ах, обошло стороной! Оно приходит без зова, но только в том
случае, если мы сами живем в полную меру сил.
Тамара часто спрашивала: “О чем ты думаешь?” Он отвечал: “Ни о чем”. Но это была неправда. Наше
время требует тренированной мысли, способности размышлять постоянно.
Летал уже где-то металлический шарик спутника, продрогший или, наоборот, может быть, согревшийся в
космосе, — любопытный глазок Земли!
“А мы? Не слишком ли мы часто обращаемся только к чувствам людей? — думал дальше Павел. — Вот и
в нашей районной газете пропаганда строится на призывах. Значение слов притупляется поневоле. Но к уму, к
логике читателей мы обращаемся редко. А ведь наше советское общество, каждый его день требуют своего
осмысления. Человек должен ясно видеть собственное место в общем потоке…”
Павел спохватывался при утреннем свете. Но мысли не утомляли, а освежали его. Он уносился далеко от
Тамары, не расставаясь с ней.
И вдруг он начинал улыбаться, глаза его светлели. Он смотрел на заспанную Тамару, чему-то радуясь:
— У тебя в ухе солнце, как зайчики под березами.
Потом придвигался близко, так, что они почти касались ресницами, и спрашивал:
— Ты красивая? А может быть, ты некрасивая?
На его коже тоже сейчас видны были все морщинки и бугорки после бритья.
— Я красивая. Успокойся.
Иногда посредине разговора его охватывало странное, но совершенно отчетливое желание обхватить ее
колени руками и прижаться к ним лицом. Должно быть, это было то же чувство, которое переполняет
преданного пса, когда он добровольно подставляет голову под локоть.
…Так день за днем отступали у обоих эгоизм, кокетство, ревность — все эти шумные и бестолковые
чувства, которые взбадривают и заставляют искриться любовь. Но, потеряв их, она делается только еще богаче.
Она уже не нуждается в защите самолюбия: ей не перед кем хвалиться самопожертвованием. Она отдает все,
что имеет, и верит, что получает столько же: ей некогда считать выручку!
“Может быть, и в самом деле, — думал растроганный Павел, — любовь — это тот заряд мужества,
который мы черпаем друг в друге, чтобы жить дальше?”
Пока не разомкнулись объятия, к людям приходит желанное успокоение. Мир становится тогда
маленьким? Нет, в нем горит свое солнце…
— А может, это только страсть?
Голос звучит почти жалобно. Часто мы говорим “люблю” и не очень верим в это, зная, что сумеем
свернуть на запасный путь, если понадобится. Но все-таки в глубине души каждый чувствует, что существует и
другая любовь, к которой нельзя подготовиться заранее. И, хотя стыдно сознаться в этом вслух, мы потихоньку
