сунув под пресс-папье. Он взглянул на Шашко, который, однако, лишь слегка пожал плечами, предоставляя и
дальше объясняться Черемухиной.
Та хрустнула пальцами; черты ее дышали уже не столько растерянностью, сколько гневом:
— Если не пресечь сейчас же, в самом начале…
Синекаев прервал ее с недовольством:
— Я прошу по порядку и коротко.
— Сожительство, — сказал Шашко, глядя прямо на него. — Несовместимое с принципами.
Без стука, как это и велось между секретарями, вошел Гладилин. Увидев Шашко, он тоже подумал было в
первую секунду, что подоспел на самое начало тягостного разговора, но Черемухина сразу же обратилась к нему
с некоторым даже облегчением, как к безусловному союзнику.
— Познакомься с документом, который передал Филипп Дмитрич в райком, — сказала она. — И знаешь,
кто его герой?
Синекаев нехотя приподнял пресс-папье. Гладилин долго читал, не меняя выражения, и передал лист
обратно. Шашко проводил его глазами.
— Копия снималась с твоего ведома? — спросил Синекаев.
Шашко помедлил только мгновение, затем подтвердил:
— Я не хотел, чтоб это выглядело голословно или кто-нибудь подумал, что я из-за…
— Вот что, — прервал его нахмуренный Синекаев, — пока Теплов не вернется, никаких разговоров на
эту тему. Я сам буду говорить с ним. И прошу заметить: копия еще не документ. Да и подлинное письмо — или
что это такое! — написанное сумасбродной девчонкой, тоже не обвинение. Нечего дуть на огонь раньше
времени. Кстати, как это попало к тебе?
— Хозяйка избы, где они ночевали…
Синекаев снова оборвал, махнув рукой с видимым отвращением.
— По всей деревне слухи, частушки поют! — вскричала Черемухина. — Филипп Дмитрич
рассказывает…
Синекаев глянул на нее, и она осеклась.
— Филипп Дмитрич будет держать сперва ответ за свои собственные художества.
— Мы поправили… — быстро вставил Шашко.
Но Синекаев бешено взглянул и на него:
— Легко больно думаешь поправиться, Шашко! Партбилет и у тебя не гвоздями прибит.
Оставшись один, Синекаев снова достал копию, но перечесть ее до конца терпения у него не хватило.
Черт знает что! Любовь, страсть, восторги… Раздражение, которое накапливалось против Павла, теперь обрело,
к сожалению, почву. Нельзя же вести себя взрослому человеку наподобие молодого петушка! Изволь теперь
выручай его или, наоборот, наказывай. Одинаково неприятно. А жена Теплова дура… Впрочем, пусть-ка она его
сама и пообразумит. Начнем с этого. Ах, неприятно, противно, грязно!..
С тех пор как Лариса приезжала в Сердоболь, прошло почти полгода. Даже ей стало невозможно не
замечать, что Павел отбился от дома. Она связывала эту перемену со злосчастной беременностью и жила гордая
своим страданием. Лариса так и не могла уяснить толком: она ли принесла тогда жертву или сама оказалась
жертвой? У нее появилась новая манера — поднимать глаза с угрюмым достоинством. Она не была
комедианткой, но надо было чем-то занимать умственный досуг, и сейчас она жила сознанием своей постоянной
горести, хотя ей и не приходило в голову, что все это в самом деле может как-то серьезно отразиться на ее
судьбе.
Синекаев, любезный, свежевыбритый, пахнущий одеколоном, когда появился однажды в ее московской
квартире, чтобы оценить, насколько Лариса может стать союзницей в борьбе за Павла или против него,
раскусил ее в течение первых же десяти минут. Его желтый зоркий глаз словно ножом разъял ее податливое
существо: ленивую непритязательность движений, мягкость, которая светилась в глазах и проистекала скорее от
беспомощности, чем от доброты.
Он обвел глазами комнату, где висело множество фотографий — ее собственных, ребенка, Павла (наивная
претензия на бессмертие!); пощупал взглядом покупателя шторы на окнах из старого полосатого шелка,
небрежно закинутые на гвоздь; кожаный стул с отвалившейся ножкой, прислоненной к стене (“Павел приедет —
починит”), — все эти красивые городские вещи, и усмешка презрения мысленно тронула его губы. Он всегда
чувствовал себя свободным от рабства вещей.
Ему стало даже на мгновение по-человечески понятно желание Павла вырваться отсюда, но тотчас он
жестоко подумал, что вернет его обратно, потому что долг есть долг!
В общем спустя несколько минут Синекаев мог бы уже покинуть эту квартиру, потому что никаких
загадок в ней для него не было. Но он задержался сначала на четверть часа, а потом на час, потому что загадки
все-таки начались.
В тот самый момент, когда он уже приподнимался, чтобы откланяться, Лариса, чувствовавшая до этого
обычную тягостную неловкость перед гостем, вдруг как-то сжилась с ним, мысленно приняла его в круг
“своих”. К ней вернулась ее беспечность, угловатое кокетство, которое делало ее в тридцать лет похожей на
подростка.
— У вас оторвется пуговица, она висит на ниточке, — сказала она с хитроватым и важным видом и
быстрыми шажками пробежала комнату наискосок к туалетному столу, где в пестрой коробке лежали мотки
мулине, пачки иголок и блестящие, с цветными камешками наперстки.
