До города Корчагин, Глумов и Прасковья Игнатьевна ехали сутки. Дорогой везде, где они ни останавливались, жители были перепуганы известием, что скоро поедет в таракановский завод ревизор, расспрашивали их, что-то теперь поделывает заводоуправление и зачем они не дождались приезда ревизора? Таракановцы отвечали на эти вопросы нехотя, отрывочно, потому что они торопились в город. У них были свои заботы, и оба они очень боялись того, чтобы их не нагнали, не обыскали и не воротили в завод. А каждый из них ехал в город с известною целью. Так Глумов вез два куска меди, три полосы железа и разные железные и чугунные вещи за пазухой, кроме того, у него были спрятаны две серебряные ложки, отлитые им в кузнице; а Корчагин вез фунта полтора золота, которое он купил у промысловых рабочих и которое вез теперь известному богачу раскольнику Бакину, внуку того Бакина, который прежде был управляющим таракановскими заводами. Как Глумов, так и Корчагин уже не в первый раз возили золото, медь, железо и чугун в город и никогда не попадались. Однако и на этот раз они добрались до города благополучно. Прасковья Игнатьевна, сидя посредине долгушки, очень рада была своей поездке и не знала, как благодарить Корчагина за то, что он не допустил приказчика надругаться над нею.
Показались новенькие домики с крышами и без крыш, дворы, ничем неогороженные; потом дворы, огороженные плетнем, дощаными заплотами; дома лепились друг к другу.
– Ты, Вася, возьми к себе племянницу-то, – сказал Глумов Корчагину.
– А на твоей квартире разе нельзя?
– То-то что негде. У Потеева-то всего одна конура, а ребят свора. Ведь он птичник, что называется, первый. У него годиц, поди, штук сто.
– Тут тоже ребята; все молодежь. Впрочем, они теперь в мастерской спят.
– Как же мне там?… Нет, я, дядя, с тобой, – говорила Прасковья Игнатьевна.
– Дура! Там и накормят, а у Потеева-то впроголодь.
Прасковье Игнатьевне очень не хотелось поселиться на первый раз в городе с посторонним человеком; она обиделась на дядю, и когда Корчагин остановил лошадь перед пятиоконным деревянным домом и вылез из долгуши, вылезла и она.
– Так на рынке увидимся! – сказал Глумов Корчагину.
– Увидимся. Пойдем, Прасковья Игнатьевна… Однако что это такое? – И Корчагин стал смотреть на окна.
Так как был вечер, то в окнах виднелись зажженные свечи, два окна были отворены, и из дома слышались крики, визг, пляска.
– Никак свадьба? – заключил Корчагин и отворил калитку во двор; за ним боязливо вошла и Прасковья Игнатьевна. Тимофей Петрович между тем уже скрылся в переулке.
Двор большой, по бокам крытый навесом. Налево в доме два окна, имеющие расстояния от фундамента полтора аршина; немного подальше окон парадное крыльцо с полутора десятками ступенек, на которых постлан половик; за крыльцом выходило во двор маленькое окошечко. Против крыльца и окон, у заплота, лежат груды камней, две мраморные плиты, к заплоту поставлены два мраморных креста. Под навесом у задних построек бродят две здоровые лошади, запряженные в заводские долгушки, околоченные фигурально железом и выкрашенные голубой краской. Корчагин обошел крыльцо; за углом дом имеет вид двухэтажного, полукаменного, верхний этаж недавно обшит тесом, в нем два окна, а в нижнем три окна и дверь. Далее небольшая решетка огораживает маленький садик, в котором стояли небольшой простой работы стол и две табуретки.
Все это, кроме двух лошадей, запряженных в долгушки, принадлежит мастеру гранильной фабрики, Гаврилу Поликарповичу Подкорытову.
Подкорытов еще с детства приучался вырезывать на камне что угодно, и работа его до сих пор в славе. Обучись он в академии, из него вышел бы известный художник, но он был казенный человек, сын мастерового; родитель не имел и понятия, что если сына обучить делу как следует, то из него выйдет прок, да и родитель видел в сыне усердного работника, помощника себе, и поэтому ему давались часто работы не по силам. Проработав на фабрике лет десять в качестве мастерового, Гаврила Поликарпыч за одну хорошо обделанную им яшмовую вазу получил звание мастера и теперь начальствует над несколькими фабричными рабочими. Но одно обстоятельство чуть не погубило Гаврила Поликарпыча. Секретарь конторы гранильной фабрики сказал управляющему, что у мастера Подкорытова есть превосходная вещь – нищий, вырезанный из камня; управляющий приказал принести эту вещь в контору и оставить ее на тот случай, что ее посмотрит генерал, и, без сомнения, Подкорытову выдадут или награду, или золотую медаль. Но через две недели статуи в конторе не оказалось; ее взял к себе управляющий. Это взбаламутило Подкорытова; он пошел к управляющему, тот сказал ему, что он покупает статую за двадцать пять рублей.
– И пяти тысяч не возьму! – сказал Подкорытов.
– Как знаешь. А ты из какого мрамора делал?
– Из своего.
– А где ты деньги взял?
Подкорытов подал жалобу генералу; управляющий потребовал к себе Подкорытова и сказал ему:
– Ты еще смеешь жаловаться? Изволь отправиться на гауптвахту; я покажу тебе, как воровать мрамор!
