– Я таракановский!
– Ну?
– Так поговорить бы мне хотелось с ней насчет ее братьев.
– Подожди, она полы выметет.
Скоро пришла Курносова с веником; пристально посмотрела она на Корчагина, поморщилась и пошла к печке. Корчагин удивился: лицо Курносовой худое, бледное, глаза впали; но она бойка, одета чисто.
– Принеси-ко воды-то! не знаешь, что ли, в кастрюли воды надо налить… Ишь ржавчина. Всю кастрюлю, негодная, испортила! смотри, не течет ли уж?
– Хозяюшка, нельзя ли отпустить Прасковью Игнатьевну сегодня к мастеру Подкорытову? – сказал Корчагин, которому можно было слышать ворчанье хозяйки.
– На что это? – крикнула хозяйка.
– Важные дела, хозяюшка.
– Говори здесь.
– Такия дела, что страсть: с братьями ее несчастие случилось.
– Какое? – спросила Прасковья Игнатьевна, посмотрев на Корчагина.
– Приходи после обеда – отпущу. А теперь уходи с богом, – сказала хозяйка. Корчагин вышел, хозяйка проводила его до ворот.
«Что бы это значило, что Курносова даже и глядеть на меня не хочет. Али она больно на меня рассердилась. Ну и жизнь же ее!.. Если это все так каждый день, то должно быть больно скверно… Надо ее выручать», – думал Корчагин, стоя у ворот Панкратова; сердце его сильно билось. Он очень обрадовался, что увидал Курносову, но ему было досадно, что он не мог с ней ничего поговорить, и, идя на квартиру, он думал, как бы начать разговор о том, что он весь измучился об ней, и как бы было хорошо, если бы она вышла за него замуж. Эти думы не покидали его до четвертого часу, и часы эти он проводил тревожно, хотя и разговаривал с знакомыми.
Курносова тоже мучилась; ее беспокоили братья, о которых в последнее время она очень много думала, и особенно думала о меньшом, Николае, которого ей хотелось пристроить в город. Расположения или привязанности к Корчагину теперь у нее никакой не было; но она не сердилась уже на него, и ей только хотелось высказать то, что она по его милости перенесла много горя.
В четвертом часу, сходив в кухню, для того чтобы Курносова одевалась, Корчагин стал поджидать ее за воротами.
На Курносовой надето было платье, подаренное ей Панкратихой, и платок на голове. Сердце точно сжалось у Корчагина при виде исхудалой Прасковьи Игнатьевны.
– Здравствуй, Прасковья Игнатьевна. Ты нынче барыней поживаешь… Давеча и смотреть-то не хотела на меня.
– Стоит на эдакого смотреть.
– Что делать, Прасковья Игнатьевна! у меня сестра не только что дом сожгла, а даже научила дядю и место отнять. Совсем я разорился по ее милости.
Они шли.
– Так и надо! – сказала Курносова.
– За что ты на меня сердишься, Прасковья Игнатьевна?
Она прервала его; но он не дал ей говорить.
– И зачем тебе было выходить из дому, зачем было не подождать меня?
– Да вы с дядей нарочно меня туда привезли и бросили… Не забуду я этого… что же ты не говоришь о братьях? Вызывать вызывал… а… Ишь! оправдание нашел. Поди и их сгубили…
– Говорю тебе – напрасно сердишься… А с братьями твоими горе случилось великое. Не надо бы об этом и знать-то тебе.
– Небось опять травить хошь! Нет, теперь уж не та пора.
Василий Васильевич начинал сердиться, но не подавал вида, что сердится.
– Видишь ли ты, какое дело случилось, и всему этому виноват приказчик… Как мы тебя свезли в город, он и давай меня давить: в куренные протурил.
– Так и надо. Мой отец тоже в руднике робил.
– Ты слушай!.. Ну, после того, как он не мог тебя выцарапать из города, взял к себе Пелагею Семихину.
– Пелагею! Господи! – чуть не крикнула Прасковья Игнатьевна.
– Ну а потом он взял к себе Илью, твоего брата, в лакеи.
– Ну?
– Ну, вот так и жили Илья и Пелагея у приказчика до той поры, как волю объявили в заводе, и понравились они друг другу.
– Что ты? Это Илья-то? Ведь ему еще девятнадцати лет нету.
– Ну, это пустяки, потому Илья-то и раньше хотел жениться на Аксинье Горюновой. Все это было ладно, да грех случился. Как волю прочитали, приказчик рассорился с Назаром Шошкиным и с управляющим и уехал в город. А управляющий сделал приказчиком Назара. Ну, Илья загулял и говорит всем, что он жених Пелагеи Семихиной, и стал продавать приказчицкие вещи, да ему надавали фальшивых денег, за которые он и сидит в остроге.
– Господи! Да что это за напасть… – Курносова заплакала. – Этого еще недоставало! Господи, когда это конец-то будет, право… Я и раньше думала, что из Ильки не будет толку.
Потом Корчагин собрал ей заводския новости, сказал, что он в завод не поедет, а Подкорытов рекомендовал его одному мастеру, и он будет получать в месяц рублей пятнадцать. Но это не развеселило Курносову.
– Прощай, Прасковья Игнатьевна. Мне надо с тобой еще кое о чем поговорить, да ты теперь встревожена больно… Попроси своего-то хозяина, чтоб он выхлопотал тебе бумагу от поверенного, да не поможет ли он твоим братьям… На Тимофея-то Петровича надежда плоха, он ноне после жены все пьянствует.
А тем временем перевели Илью Игнатьевича в городской острог, о чем Корчагин немедленно известил Курносову. Илья Глумов заболел и отправлен был в лазарет. Курносова извещала его и плакала. Корчагин молчал. Его тоже давило горе.
Вдруг Илья Игнатьевич сказал сестре:
