Прослужила Прасковья Игнатьевна у Панкратовых две недели. Первые три дня хозяйка была с ней очень любезна; показывала ей, как посуду мыть, как самовар ставить, как гостям чай подносить; учила ее, как ей говорить по-городски. А Прасковья Игнатьевна многих слов не понимала. Скажет ей хозяйка: «поди-ко, принеси кастрюли», или «принеси миску», – она выпучит глаза, а спросить стыдится. Бьется, бьется хозяйка, насилу растолкует. Над ее выговором до слез смеялись не только Панкратовы, но и гости, и все прозвали ее в насмешку
Работы ей было много: она все делала; хозяйка только толкалась, указывала, горячилась, кричала, причем Курносова не одну тарелку и не одно блюдечко разбила. Но работа ее не мучила – ей досадно было, зачем хозяйка постоянно трется около нее, когда она сама знает, что делать; зачем хозяйка сердится и говорит, что она неряха, что она не умеет даже полов мыть, в поганой воде посуду полощет и пр. Все это сносила Прасковья Игнатьевна молчаливо, и это нравилось хозяйке. Раз Прасковья Игнатьевна подслушала разговор хозяйки с гостями.
– Славная мне кухарчонка попалась! Все у нее кипит в руках, – проворная! И какая смирная: кричишь, кричишь – молчит. Однако раз заметила слезы… Инда жалко стало! Не знаю, что дальше будет.
Это утешило Прасковью Игнатьевну, и она заплакала от радости. Она сама находила, что место ее хорошее: утром ее поят чаем с булкой, обедает и ужинает она вволю, и хотя она одна кушает – зато ей спокойнее одной кушать. Одно обидно, хозяйка попрекает, что она без спросу хлеб ест. А Курносова часто хотела есть, и за ней водился такой грешок, что она ела воровски. Зато вечером хозяйка была с ней любезна и говорила ей кое-что о своей жизни. Курносова уже рассказала ей свою жизнь, и хозяйка жалела ее.
– Я уж теперь, барыня, ни за кого не пойду замуж, – говорила обыкновенно Прасковья Игнатьевна, когда разговор касался этого предмета.
– Ну, ты этого не говори. Только без старых людей ни шагу… Это я на себе испытала. Мало ли что тебе человек наговорит. Вот ты испытала – и казнись.
– Нет, барыня, ни за что в свете я не пойду замуж. Я от вас ни за что не уйду.
Так и привыкла Прасковья Игнатьевна к Панкратихе. Несмотря на то что Варвара Андреевна всячески налегала на нее, она все сносила молча, несмотря на разные испытания, вроде того, что на полу лежали медные деньги, но Курносова тотчас отдавала находку. Курносова безропотно работала и вставала без ропота часто ночью, если кошка скребла двери.
Панкратов тоже хвалил Прасковью Игнатьевну и однажды сказал ей:
– Молодец ты, баба! хорошо, если б вышла замуж за хорошего человека; я, пожалуй, посватаю.
– Я, барин, ни за кого не пойду.
– Ой ли! Сердце, брат, не камень, с ним не совладаешь – вот что! Не век же тебе в работницах жить. Поди, сама любишь своим хозяйством заниматься?
– Где уж мне…
Разговоры об этом стали повторяться чаще. Панкратов, видя упорство Курносовой, стал поддразнивать ее замужеством, а ее это злило. Она думала, что на свете нет справедливых, т. е. честных людей, и в ее голову крепко засела мысль никогда не доверяться мужчинам. Однако ей хотелось самой заниматься хозяйством, иметь корову, овечек, куриц. А так как для этого ей нужно быть женой, то нередко ее брало раздумье, и счастье женщин вроде Панкратихи приводило ее в долгое уныние, в котором она жаловалась на свою судьбу.
Прасковья Игнатьевна и в праздники сидела дома. Хозяйка иногда говорила ей, чтобы она шла на бульвар; но ей не хотелось идти.
– Что мне там? и так хорошо, – говорила она обыкновенно. Ей не хотелось идти на гулянья, потому, во-первых, что ей совестно было выйти из дома: «Я нищенкой ходила по городу; все меня обзовут нищенкой»; а во-вторых, как-то она пошла на бульвар, послушала музыку, посмотрела, как люди веселятся, – сердце у нее защемило, сделалось так грустно, так грустно, что она дала себе слово ни за что не ходить на гулянья.
К Пасхе хозяйка подарила ей платок на голову и ситцу на платье, и это так ее обрадовало, что она со слезами долго разглядывала свою обнову, и ничто ее на празднике не веселило, как новое платье, сшитое ею по указанию хозяйки.
Она считала себя счастливой женщиною, и когда ушли из дому хозяева, она долго пела прежде любимую ею песню: «Все-то ноченьки я, млада, просидела».
Потом ей вздумалось посмотреться в зеркало. Она посмотрела и удивилась:
– Господи! Экое лицо-то у меня нехорошее: кожа да кости!
Но на этот раз она не заплакала, а запела опять свою песню. Только под вечер ей сделалось скучно, и она с нетерпением ждала хозяев, думая, что они добрые люди и Бог сжалился над ней, потому что без них она пропала бы.
Летом Корчагин приехал в город и скоро разыскал дом Панкратова. Хозяйка суетилась около печки, Курносова мела в комнатах пол.
– Бог на помочь! Доброго здоровья, – сказал Корчагин хозяйке.
Хозяйка слегка поклонилась, утерла губы фартуком, посмотрела на него пристально и спросила:
– Чево тебе?
– Прасковья Курносова здесь живет?…
– Здесь. На что тебе?
