Так Дарья и осталась в кабаке до смерти мужа, когда она преспокойно вошла в свой дом, в свой потому, что дом принадлежал ее родителям, умершим еще до ее замужества.
С этих пор Тимофей Петрович сделался своим человеком у Дарьи Огородниковой; но сначала на это не обращал никто внимания, потому что он у нее исправлял иногда обязанности кузнеца, так как она завела кузницу и имела двух работников; а потом хотя и узнали многие, но, потолковав немного, решили, что как и Тимошка-дурачок, так и Дарья Огородникова люди отпетые, и их даже и за людей-то считать не стоит.
Как бы то ни было, Дарья Огородникова вела дела свои хорошо. Не повезло у ней на кузнице, она стала печь калачи и эти калачи стала продавать проезжающим ямщикам, мещанам и разным людям. Летом кроме калачей продавала и ягоды и таким образом получала кое-какой барыш. Потом она стала варить брагу и пиво и зазывала секретно ямщиков, и так приучила их к себе, что они постоянно, под предлогом купить калачей, останавливались у ее дома и пили пиво даже до того, что запевали песни. А когда узнали и рабочие, что Огородникова продает пиво, и они стали захаживать к ней, но кабатчикам не сказывали, а если кто и сказывал, то у нее ничего не находили.
Вот эта-то Дарья и есть невеста Тимофея Петровича, которою он удивил теперь весь завод. Только и было разговору, что о дурачке-Тимошке и Дарье Огородниковой.
Стоит, например, кучка на рынке у весов и непременно разговор идет о Глумове.
– Слышали новость?
– Как не слыхать: Тимошка-то! Вот она задача-то!..
– И что это за род такой: чудят да и только.
– Нет, он, надо полагать, не полоумный. Надо ему поздравлины сделать.
И так далее, все в этом роде.
Прасковья Игнатьевна, как узнала об этом, со стыда не знала, куда и деться. Выйдет на улицу, ее дразнят дядей.
– Што, учительша, дядюшка-то твой какую загвоздку нам задал. Задача – ей-богу!
– Да я-то чем виновата! – взъестся Прасковья Игнатьевна.
Между тем Тимофей Петрович свадьбу свою устроил не зря. Он очень был привязан к Дарье Викентьевне. В ней он видел обиженную женщину, с годами пришедшую в нормальное состояние и привязавшуюся к нему, – такому человеку, которому и цены нет. Но он не говорил ей о женитьбе раньше, потому что боялся жениться, да и Дарья Викентьевна ему повода на это не подавала. Привязываясь все больше и больше к Дарье Викентьевне, он находил ее самой лучшей женщиной во всем заводе и, не обращая внимания на заводских баб, всюду преследуемый насмешками, он только у нее и находил ласку и покой. Случалось – Дарья Викентьевна и поколачивала его, но ему милы были эти колотушки, он знал, что его колотит друг, который в тысячу раз милее ему всех других друзей. Также ему очень нравилось то, что Дарья Викентьевна работает и деньги не тратит по-пустому, а бережет для хозяйства; он предложил ей такого рода план: «Когда мы женимся, тогда я заведу свою кузницу, и мы откроем маленькую торговлю мелкими вещами: табак будем продавать, соль, говядину»…
Дарья Викентьевна согласилась вполне с Тимофеем Петровичем…
После Петрова дня в православной церкви первая свадьба была Тимофея Глумова с Дарьей Огородниковой; но кутеж продолжался у молодых только сутки… Глумов, как водится, поселился в доме своей жены и купил у Прасковьи Игнатьевны лошадь за восемь рублей; на эти деньги Прасковья Игнатьевна сшила себе сарафан, купила ботинки и платок на голову.
С замиранием сердца дожидалась Прасковья Игнатьевна дня своей свадьбы, а подруги ее, приглашенные ею и Петром Саввичем ради веселья, еще более пугали ее именно самым обрядом. Петр Саввич был очень весел и мил не только с невестой, но и с гостями, угощал всех сладкой водкой и разными сластями; во все время до свадьбы смешил всех до слез; даже Маланья Степановна, сидевшая постоянно на лежанке, хихикала. Она вела себя смирно и больше рассказывала Марье Савишне, которую Прасковья Игнатьевна пригласила жить пока к себе, рассказывала разный вздор, в котором гостьи не понимали никакого смысла и который Марья Савишна не могла расслышать и, думая, что Маланья Степановна сочувствует ее горю, с своей стороны рассказывала свое горе от тех пор, как она прежде много ела сахару, и заканчивала тем, что теперь принуждена жевать хлеб.
Наступил и день свадьбы – великий день для невесты. Поплакала она, сама не зная о чем, кинулась на шею матери и расстроила мать, которая убежала в огород, откуда ее никак не могли выцарапать за ноги. Народу в церкви было много, потому что женился учитель; тысяцким жениха был казначей главной конторы, а посаженым отцом сам приказчик. Церковь была битком набита народом, несмотря на то, что полицейские служители энергично толкали и гнали народ от церкви, для того чтобы в церкви было свободнее стоять заводской аристократии.
