Щи не сварились. Так обед и кончился небольшой ссорой молодых людей. Петр Саввич сердился на жену и за то, что она перепортила обед, и за то, что у них нет больше ни капли муки; Прасковья Игнатьевна плакала, досадуя на то, что она, злосчастная, не могла угодить Петру Саввичу, хотя и всячески старалась, а он не хочет простить ей ошибку. Но муж еще ничего; а вот пришла Маремьяна Кирилловна, которую Прасковья Игнатьевна недолюбливала с самой свадьбы за то, что она громче и дольше всех хохотала, пересмеивала ее походку и хвалила свои сережки так, как будто бы хотела уверить всех, что только она одна может и должна носить их, а всем прочим они не к лицу. Пришла, порасселась, да и просидела до вечера, как будто бы у нее дома и дел никаких не было. Тары да бары – и время дотянулось до вечера; вечером Маремьяна Кирилловна наконец-то спохватилась, что у нее дома осталась недоеною корова, и стала прощаться, но черт сунул Петра Саввича пригласить ее отужинать. Та было стала отговариваться по обыкновению, так, чтобы ее еще больше попросили. И Маремьяна Кирилловна осталась.
– Что-то, молодуха, ем я хлеб-то… а он как будто больно сыроват, – сказала Маремьяна Кирилловна и разразилась вдруг смехом; ее примеру последовали муж и братья. А Прасковья Игнатьевна сидела, как на иголках, и когда затворила калитку за гостьею, то послала ей вдогонку всех чертей.
На другой день все Козье Болото узнало, что молодуха Глумиха, что вышла за учителя Курносова, печь хлебы не умеет!
И вот с этого дня, как только она ни выйдет на улицу и как только ни попадется ей навстречу какая-нибудь женщина, то первый вопрос, который она слышат: «А што, молодуха, научилась ли ты хлебы-то печь?» И пошли, как водится, шушуканья и пересуды…
Как бы то ни было, а с этого времени, со времени толков о том, что она плохая стряпуха, Прасковья Игнатьевна начала сознавать, что роль ее в обществе изменилась. Соседки, преимущественно девицы, с усмешкой замечали ей: «Какое, подумаешь, счастье тебе вышло! Вот и видно, ворожея у тебя была хорошая… И лицо-то у тя как-то по-другому выказывается». Это, конечно, Прасковья Игнатьевна принимала за насмешку, но все-таки подмечала в этих словах какую-то зависть и досаду, которые она перетолковывала так: «все это они оттого на меня зубы точат, что я вышла замуж за учителя, и не за старого какого-нибудь, а молодого». И больше она ласкалась к мужу, высказывая ему насмешки соседок, на что почтенный супруг преважно отвечал: «Стоит о чем разговаривать!»
Одним словом, она была новичком в новой жизни, и ей непонятны казались многие мелкие случаи из мелкой драмы заводской жизни. Однажды соседка обратилась к Прасковье Игнатьевне со вздохом:
– Так-то, молодуха! Всяко бывает в жизни… Эх молодость!
Прасковья Игнатьевна – точно последнее слово относилось к ней с укоризной – потупила глаза.
– Ведь вот, подумаешь, как время-то идет? – сказала она.
– И что и говорить. Вот я уж и за вторым мужем.
– Ну а я бы в другой раз не пошла за муж, – сказала Прасковья Игнатьевна и тотчас же почувствовала, что она что-то неподходящее сказала, потому что у нее слова вышли бессознательно.
– Вот и видно – молода… А каков у те муженек-то?
Не поняв вопроса: относится ли он к насмешке над ее мужем или к тому, каков он с ней, Прасковья Игнатьевна надула губы и промолчала.
– Не колачивал еще? – спросила вдруг другая женщина, находившаяся тут же.
– С чего ему бить-то меня!.. Смеет!..
Женщины разом захохотали, а одна сказала:
– Вот отсохни язык, коли вру: придет пора, будешь говорить про него и то и другое… Нам ли уж не знать этого?… А может быть, ты терпишь? Я тоже куды как с первоначалу-то терпелива была. Ну, да оно и то надо сказать: баба я молодая, прожила с мужем неделю – он меня бить… Разе это дело говорить: «Ой, бабы, муж у меня драчун»… Тебя же и осудят, и смеяться над тобой будут: глядите-ко, бабы, не успела она замуж выйти, а муженек-то ее костыляет; значит, это по-нашему выходит, что в молодухе изъян есть… Так ли, молодуха?
Прасковья Игнатьевна покраснела. Нечего таить: раз за что-то Петр Саввич ударил ее по спине кулаком. И как же ей обидно-то было! И она вполне согласилась в душе с мнением соседок.
– А ведь и знаешь, что ты чиста, как голубь… Вот и молчишь, и терпишь, а потом и привыкнешь, и знаешь, с которой стороны он тебя ударить хочет, да и не отвертываешься… Поплачешь, поплачешь, да с тем и останешься, еще за слезы зуботычину получишь.
Между тем девицы указывали пальцами на бывшую их подругу и с свойственною их возрасту и воспитанию завистью вспоминали все проказы Прасковьи Игнатьевны, все обиды, причиненные им в детстве, называли ее гордячкой и поэтому говорили, что она непременно овдовеет, так как и доказательство этого уже есть; венец свалился с головы жениха во время венчания. Но главная нить разговоров все-таки состояла в том, что каждой девице хотелось узнать: каков-то у Прасковьи Игнатьевны муж, как-то он обращается с нею? Но как спросить об этом Прасковью Игнатьевну? Раз как-то девицы остановили Прасковью Игнатьевну, когда она возвращалась от женщин домой.
