«Иванъ Филофеевичъ Пыщиковъ, какъ только поздъ замедлилъ ходъ, высунулъ голову изъ окна вагона 11-го класса, въ надежд увидть на платформ свою супругу, Наталью Андреевну. Она всегда встрчала его, когда онъ прізжалъ изъ города 20-го числа, потому что въ этотъ день въ департамент выдавали жалованье, и Иванъ Филофеевичъ имлъ обыкновеніе запасаться нкоторыми предметами баловства, какъ-то: закусками, дынею, абрамовскими коврижками, и т. п. Съ нимъ и сегодня была значительнаго объема корзинка, которую онъ поставилъ въ проход, поручивъ ее особенному вниманію кондуктора…» Произведение дается в дореформенном алфавите.
Иванъ Филофеевичъ Пыщиковъ, какъ только поздъ замедлилъ ходъ, высунулъ голову изъ окна вагона 11-го класса, въ надежд увидть на платформ свою супругу, Наталью Андреевну. Она всегда встрчала его, когда онъ прізжалъ изъ города 20-го числа, потому что въ этотъ день въ департамент выдавали жалованье, и Иванъ Филофеевичъ имлъ обыкновеніе запасаться нкоторыми предметами баловства, какъ-то: закусками, дынею, абрамовскими коврижками, и т. п. Съ нимъ и сегодня была значительнаго объема корзинка, которую онъ поставилъ въ проход, поручивъ ее особенному вниманію кондуктора.
Но Натальи Андреевны на платформ не было. Были разныя другія жены, а его жены не было. Была даже супруга вице-директора, щеголиха до помраченія ума, но это не относилось къ длу.
Лицо Ивана Филофеевича приняло недовольный видъ. Вмст съ тмъ ему захотлось показать самостоятельность. Онъ ршилъ, что ни въ какомъ случа не потащитъ корзинку самъ на дачу, а возьметъ извозчика. И онъ подкатилъ къ своей калитк на извозчик, чего ршительно никогда не длалъ, кром какъ 20-го числа, и то потому только, что жена его встрчала въ вокзал, и онъ позволялъ себ удовольствіе «прокатить» ее до дому, на глазахъ многихъ сослуживцевъ и другихъ лицъ, которымъ онъ несомннно былъ извстенъ.
– А гд же барыня? – спросилъ Иванъ Филофеевичъ хлопотавшую около стола, вертлявую и недурненькую собой горничную Лизу.
– А разв вы не повстрчались у вокзала? Барыня давно уже, отъ самаго завтрака, вышли въ паркъ, – отвтила та…
– Мм… промычалъ Иванъ Филофеевичъ, и пошелъ по всей дач.
Ему очень хотлось сть, а жены не было. Это портило ему расположеніе духа. Онъ наконецъ вышелъ въ столовую, развязалъ корзинку, и принялся медленно разворачивать промасленную бумагу. Вынырнувшій оттуда кусокъ балыка смотрлъ чрезвычайно аппетитно. Иванъ Филофеевичъ налилъ себ рюмку водки, проглотилъ, отрзалъ ломтикъ балыка, прожевалъ, вторично наполнилъ рюмку, проглотилъ, откроилъ еще балыка, но уже потолще, и снова принялся жевать.
Въ это время на балконъ быстро вбжала хорошенькая, полненькая брюнетка лтъ тридцати, вся раскраснвшаяся, запыхавшаяся, и еще издали прокричала:
– Представь себ, я опоздала встртить поздъ. Сижу въ липовой алле, читаю, и такъ увлеклась, что не замтила времени. Вдругъ слышу – свистокъ. Я бросилась къ вокзалу, но не могла поспть. Ну, здравствуй!
И она подставила подъ супружескій поцлуй свой маленькій, влажный лобъ.
– А съ тобой и книги нтъ. Какъ же ты безъ книги читала? – подозрительнымъ тономъ замтилъ мужъ.
Наталья Андреевна немножко смутилась, но тотчасъ нашлась.
– Я у газетчика газету брала, и бросила ее въ парк, – отвтила она.
– Напрасно бросила. Я могъ бы посл обда почитать. Да что же это обдать не даютъ? Ужъ и кухарка твоя тоже не зачиталась-ли газеты? – ворчалъ Иванъ Филофеевичъ. – Ботвинья-то съ лососиной будетъ у насъ сегодня?
– Ботвинья? Почему же ботвинья? Сегодня вовсе не такая жаркая погода! – возразила Наталья Андреевна.
Сообщеніе это очень разочаровало Ивана Филофеевича. Онъ всю дорогу думалъ о томъ, какъ онъ первую тарелку ботвиньи състъ съ лососинкой, а вторую съ балычкомъ, и ледку подброситъ.
– Не жаркая у васъ погода? А почему-жъ это у васъ все лицо пятнами горитъ? – подозрительно возразилъ онъ.
Молодая женщина пуще покраснла и прижала об руки къ щекамъ.
– Говорила вамъ, что бжала на поздъ, запыхалась, – отвтила она съ неудовольствіемъ. – Вамъ хорошо целый день въ департамент сидть, въ холодк. Въ казенныхъ домахъ всегда холодокъ есть. Пять часовъ кряду сидите, съ мста не двинетесь. А тутъ по хозяйству для васъ суетись.
– Посадилъ бы я васъ, сударыня, въ департаментъ, не очень бы, чай, понравилось, – продолжалъ тмъ же ворчливымъ тономъ Иванъ Филофеевичъ. – У насъ у начальника отдленія жена за границу просится, такъ онъ ужъ который день чортомъ ходитъ, да обрываетъ всхъ: подвернись только!
– Это онъ васъ обрываетъ, а когда я съ нимъ встрчаюсь у Мышеловкиныхъ, такъ онъ со мною чрезвычайно всегда любезенъ. А вамъ вовсе и не слдуетъ ему подвертываться.
Иванъ Филофеевичъ на это ничего даже не сказалъ, и когда подали вмсто ботвиньи жиденькій бульонъ съ плававшими на поверхности листочками какой-то зелени, то онъ, должно быть съ досады, пошелъ въ спальную, сбросилъ съ себя все, что только можно сбросить безъ нарушенія добрыхъ семейныхъ обычаевъ, и въ такомъ вид вернулся въ столовую. Наталья Андреевна, уже привыкшая къ его взглядамъ на свободу дачной жизни, только плечами повела.
Ей совсмъ не хотлось сть, и посл двухъ ложекъ она откинулась на спинку стула.
– Да, вотъ только и слышишь, что вс за границу дутъ, – произнесла она мечтательно. – А я, должно быть, такъ и проживу жизнь, не побывавъ за границею. Хоть-бы однимъ глазкомъ посмотрть, какой такой Парижъ…
– Вона! Парижъ! Куда хватила! – усмхнулся Иванъ Филофеевичъ.
