Гнев изгнанника полностью

Я слишком ярко вспоминаю ночи, которые провел, наблюдая за своим отцом, лежащим в луже собственной рвоты, умоляющим кого-нибудь, умоляющим меня, чтобы это прекратилось. Чтобы я избавил его от боли. И точно так же, как тогда, все, что я могу сделать сейчас, – это сидеть здесь, чувствуя себя чертовски беспомощным.

Потому что именно так ощущаешь себя, когда кто-то разваливается у тебя на глазах. Ты хочешь исправить ситуацию, спасти человека, но иногда все, что ты можешь сделать, – это просто быть рядом.

Вот и я так и поступаю.

Я убираю руку с ее подбородка и откидываю прядь ее волос за ухо. Прикосновение легкое, уверенное – что-то твердое, за что она может ухватиться. Ей это сейчас нужно. Что-то, что не дрогнет, не сломается под тяжестью всего, что она несет на себе.

— Ты была ребенком. Ребенком, Серафина, — наконец говорю я тихим голосом, пытаясь сдержать ярость, кипящую под поверхностью. Гнев, который я испытываю не к ней, а к нему. — Он воспользовался тобой, заучка. Он использовал тебя. И это его вина, а не твоя.

Я вижу, как за ее глазами бушует борьба – как она борется с правдой, пытается оттолкнуть ее, похоронить под горой вины, которую она несла на себе годами. Я знаю, что где-то в глубине души она понимает, что это не ее вина. Она знает это. Но осознание правды не избавляет от боли, которую она причиняет сердцу.

Она так долго таила это в себе, позволяя этому отравлять все, к чему она прикасалась, и искажать ее представление о себе. И мне невыносимо смотреть, как она борется, как тонет в море стыда, которого она не заслуживает.

— Пожар в церкви Святого Гавриила, — Фи отводит взгляд, ее голос едва слышен, хриплый и сломленный. — Я не знала, что ты будешь там. Я знала, что Окли любил туда приходить и проводить время, но я не… тебя не должно было там быть.

— Серафина, я…

— Окли сказал мне, что ты знал о нас, что он поговорит с тобой обо мне. Я думала, ты был в курсе всего. Я чуть не убила тебя той ночью. Я хотела этого. Я разрушила твою жизнь, Джуд, — она с трудом сдерживает рыдание, пытаясь отдышаться, прежде чем продолжить. — Это моя вина. Я сделала это. И я знаю, что извинений никогда не будет достаточно, чтобы исправить это.

Я не моргаю. Не отвожу взгляд.

Я просто продолжаю смотреть на нее, позволяя ей почувствовать всю тяжесть моего взгляда.

Этот пожар полностью разрушил мою жизнь.

Ложь Фи дала Пондероза Спрингс доказательство, которое им было нужно, чтобы поверить, что я не лучше своего отца. Это вызвало цепную реакцию, стеревшую Джуда и оставившую после себя только фамилию Синклер, заклеймившую меня навеки как разрушителя, не дав мне и шанса стать кем-то другим.

Я должен быть зол, но я не злюсь.

Как я могу, когда я видел, что это сделало с ней? Как я могу ненавидеть ее, когда знаю – когда чувствую – что ее поступки были вызваны ее собственной сломленностью, ее собственными страданиями?

Потому что я знаю, каково это – чувствовать себя запертым в своей собственной боли. Я знаю, каково это – принимать решения, о которых потом пожалеешь, потому что пытаешься выжить единственным способом, который знаешь.

Я прошел через это. Через эту тьму, через вспышки гнева, через ошибки, через попытки почувствовать что-нибудь, кроме боли, которая съедает тебя изнутри. Я был тем человеком, который позволил боли превратить себя в кого-то, кого я не узнавал.

— Тогда не сожалей.

Эти слова поразили ее, как удар, и я вижу это в ее глазах – они слегка расширились, как будто она не ожидала этого. Как будто она готовилась, что я наброшусь на нее.

Ожидая гнева, обвинений, слов, которые, как она убедила себя, она заслуживает. Она затаила дыхание в ожидании, что я подтвержу все, что она думает о себе – что это ее вина, что я злюсь, что я ненавижу ее за то, что произошло.

— Не извиняйся, заучка. Я не виню тебя за твою боль. Боль… — я делаю паузу, мой голос слегка смягчается, становится ласковым, как будто я пытаюсь успокоить дикое животное. — Боль может превратить нас в людей, которыми мы никогда не должны были стать.

Она качает головой, ее губы дрожат, когда она произносит эти слова.

— Ты должен меня ненавидеть.

— Может быть, — бормочу я. — Но я не ненавижу.

Наша боль похожа на далекое пламя.

Наши шрамы могут быть разными, но они горят одинаково. Мы закалены в одном огне, закалены той же агонией, которую никто другой не сможет по-настоящему понять.

Я не могу ее ненавидеть, когда она единственная несет на себе тот же груз – ту же невыносимую тяжесть жизни в мире, которая никогда не давала нам шанса быть кем-то, кроме разбитых людей.

Тяжесть ее слов ложится между нами, тяжелая и сырая, но теперь мы разделяем ее вместе. Как будто весь стыд и вина, которые она несла на себе годами, разделились пополам и перешли ко мне в болезненном обмене, о котором я не просил, но готов принять.

Потому что, возможно, это именно то, что ей сейчас нужно – кто-то, с кем можно разделить этот груз. Хотя бы на секунду.