— Такова жизнь, — бормочу я. — Нить сплетена, запутана, оборвана. Ее нельзя перемотать. Нельзя исправить.
— Так давай создадим свою.
Я приподнимаю бровь, не совсем понимая, к чему она клонит.
— Я думаю, ты слишком много смотришь «
— Я серьезно, придурок, — Фи сдвигается рядом со мной, слегка приподнимая голову, ровно настолько, чтобы взглянуть на меня сквозь завесу диких, спутанных рыжих волос.
На мгновение мир как будто замирает, застыв между угасающей ночью и надвигающимся рассветом, когда ее глаза встречаются с моими.
Точно такого же цвета, как те, что я находил на пляже с бабушкой, когда она еще была жива. Потерянные и выброшенные морем, когда-то острые, но сглаженные годами, проведенными в волнах, пока не превратились в гладкие, выветренные осколки.
Разбитые, но от этого еще более красивые.
У Серафины, черт возьми, были глаза, напоминающие мне единственный дом, который я когда-либо знал.
— Прямо здесь, прямо сейчас, мы никто. У нас нет прошлого. Нет фамилий. Ты просто Джуд. Я просто Фи. Мы можем создать что-то свое.
Фи говорит это так легко, как будто это самое простое в мире – просто забыть все, избавиться ото всей боли, всех шрамов и просто быть… нами.
Но это не так просто.
Не для нас.
— Просто заучка и одиночка, да? — бормочу я, кусая внутреннюю сторону щеки, чтобы не улыбнуться ее усталым глазам.
— Да, — Фи слегка кивает. — Наша вселенная, одиночка.
— Наша вселенная, заучка.
Слова вырываются из моего горла, как лезвия бритвы.
Позволить ей излить на меня свою травму, чтобы помочь ей нести ее бремя? Легко.
Я могу отгородиться, держать дистанцию, притворяться, что это всего лишь пересечение страданий и сексуального напряжения.
Но это? Разговоры о вселенной до рассвета? Вступать с ней в эмоциональную связь? Позволить себе почувствовать что-то большее, чем неприязнь и сексуальное влечение?
Это приглашение к разрушению моей жизни.
Нам не суждено жить долго и счастливо. Черт, нам едва ли удастся стать друзьями.
Мы – трагедия.
Как Хитклифф и Кэтрин, навсегда запертые в жестоком танце страсти и разрушения, разрывающие друг друга на части, потому что не умеют любить без крови.
Мы – тот случай, о котором людей предупреждают; тот, который изучают в классах с нахмуренными бровями и спрашивают:
—
Мы не созданы для мягких концовок. Мы созданы для катастроф, для таких связей, которые оставляют шрамы, которые преследуют тебя еще долго после того, как была перевернута последняя страница.
Я знаю это.
И все же остаюсь.
Потому что мое глупое, тупое, чертово сердце все еще хранит крошечную надежду. Мерцание света, что, может быть, это наш мир.
Может быть, в этот крошечный, мимолетный момент на вершине водонапорной башни мы сможем переписать все. Мы сможем создать что-то свое, что не принадлежит никому другому.
И это все, чего я когда-либо хотел. Что-то, что принадлежит мне. Только Джуду.
Я остаюсь, потому что впервые я вижу ее – настоящую. Хрупкие, разбитые части, которые она так долго скрывала, обнаженные в бледном свете рассвета. Но я знаю, что этот момент, этот редкий взгляд на ее сердце, мимолетен. Это как наблюдать за солнечным затмением – коротко, захватывающе и настолько хрупко, что если я моргну, оно исчезнет.
Завтра стены снова поднимутся. Она уйдет в тень, в безопасность доспехов, которые она строила годами, а я останусь здесь, гадая, увижу ли я ее когда-нибудь такой снова.
И, как солнечное затмение, это оставит мне только воспоминания о чем-то прекрасном и недосягаемом.
Фи вздыхает, прижимается головой к моему плечу, когда первые лучи солнца начинают пробиваться из-за горизонта.
— В этом мире ничто не делает нас друзьями, Джуд.
— Я и не мечтал об этом.
Что бы это ни было, кем бы мы ни были, это не дружба. Это что-то более запутанное, мрачное и, вероятно, разорвет нас обоих, прежде чем закончится.
Но пока я буду наслаждаться этим моментом – тишиной, болью и нашей мимолетной вселенной, дающей мне возможность увидеть краткое затмение ее жестокого сердца.
Глава 22
Групповой чат «Язычники»
Королевская задница:
Нор:
Джуд:
Эззи:
