— Вон тот, в золоте, — Хепа ткнул в моего наварха Кноссо. — Его отдай, иначе сделки не будет. Мы его на кол посадим. Он, тварь, многих из моего народа извел.
— Не отдам, — отрезал я. — Или делаем по-моему, или никак. Я только мигну, и мы ваши загородки прорвем. Мы поляжем все, но из вас многих перережем. А до тебя, щербатый, я сам доберусь. Детьми клянусь, что не погибну, пока своей рукой тебе глотку не перережу. Так что выбирай, десять талантов золота или бой насмерть. И тогда мой сын мстить будет, пока всех вас до седьмого колена не истребит. На побережье Лукки вместо людей одни черепахи жить будут. В этом я тебе именем Морского бога клянусь.
— У тебя сын мальчишка еще, — озадаченно прищурился Хепа.
— Тебе хватит, — отрезал я и сложил руки на груди.
— Так ты что, за этого критянина умереть готов? — непонимающе смотрел на меня пират, а его люди оживленно переговаривались, обсуждая неслыханные вести.
— За любого, кто со мной, — ответил я.
— И вон, за него? — азартно ткнул Хепа в раненого гребца, который едва стоял рядом со мной. Он был бледен как полотно, в его плече торчал обломок стрелы, а на ногах он держался исключительно потому, что его с боков подпирали товарищи.
— За кого? — повернулся я. — За Диокла? Конечно, готов. Он ведь за меня умрет точно. Диокл со мной три года плавает. И отец его, и братья. Он ранен, но если грести больше не сможет, то как увечный воин получит службу в городской страже и оплату серебром до конца жизни. Или надел доброй земли в Милаванде. Как сам выберет.
Я повернулся к гребцу и спросил.
— Диокл! Если биться больше не сможешь, в стражу пойдешь или на землю сядешь?
— Мы еще повоюем, государь, — улыбнулся парень бледными губами.
— Вот! — поднял я его здоровую руку вверх. — Вот настоящий воин. Прими от меня дар и носи с честью. Царь по достоинству вознаграждает своих слуг.
И я снял с запястья последний золотой браслет и надел его на руку гребцу, который после этого все-таки потерял сознание и осел на землю. Подозреваю, что рана тут была ни при чем. Я оглянулся по сторонам и увидел то, что и рассчитывал увидеть. Раззявленные в изумлении рты, перекошенные от зависти рожи врагов и нарастающую свирепую дрожь людей, стоявших вокруг меня. Они перестали бояться и понемногу наливались веселой злобой. Мне знакомо это чувство. Человек, поймав кураж берсерка, идет на копья и стрелы, не чувствуя боли. Он не просто знает, что умрет. Он уже умер, а потому не боится ничего. Пираты же растерялись и лишились своего задора. Они люто завидуют моим воинам, которые стоят, выпятив грудь и презрительно поплевывая. Видели, мол, неудачники, каков наш царь? Именно это выражение было написано на лице каждого матроса. Как будто не их только что расстреливали, словно в тире. Кажется, в этой игре нервов я пока побеждаю.
— Заберите выкуп себе, — предложил я, развивая успех. — Не открывайте ворота и станете богаче царей. Пошлем гонца в Энгоми, и от Родоса мокрого места не останется. А вы до конца жизни будете в золоте купаться.
— Не-е-ет, царь! — протянул Хепа, медленно качая головой. — Я памятью предков поклялся и богами своего народа. Такую клятву нарушить нельзя. У нас с теми людьми союз.
Ну что же, — подумал я, вспоминая старый советский анекдот. Как там…
— Официант! А почему у вас в счете сто и сто равно тысяча сто? Как так получилось?
— Ну, не получилось!
Вот и у меня не получилось. Но ведь попробовать-то стоило.
Торг шел уже не первый час. Мои люди так и стояли на площади, выставив перед собой копья и кинжалы, а разговор шел прямо в воротах, открытых специально для этой цели. Позади меня четыре сотни лучников, а впереди — вчетверо больше. Поликсо, вдова погибшего под Троей Тлеполема, не поленилась и собрала всю разбойную рвань Родоса и Лукки. Я и не знал, что эти скудные земли кормят такое количество сильных, здоровых и злых мужиков. У многих железные ножи, копья и луки. Мечей почти нет, как нет и доспехов. Ни к чему они «живущим на кораблях».
Поликсо оказалась нестарой еще женщиной. Невысокая, широкая в кости и коротконогая, с округлым простецким лицом, на котором выделяются густые брови. Не красавица и даже не мила. Смоляные волосы ахеянки кое-где стыдливо выпускают на свет седые пряди. Ей на вид около сорока пяти, у нее нет сыновей, но она свирепа как волчица и держит в кулаке свой остров, где без ее разрешения никто даже воздух испортить не может. Удивительная женщина, по приказу которой, как мне помнится из мифов, толпа родосских баб линчевала Елену Троянскую. Они на Родосе пришлые. Муж ее Тлеполем сбежал из Аргоса, где, как и водится у эпических героев, кого-то случайно убил. Ну, как случайно… Посохом из оливы забил насмерть. Добрейшей души человек был, и женушку себе под стать нашел.
