— Ты смотри, царь, злые какие, — усмехнулся Эврилох с Закинфа, тыча пальцем в бойницы башни, что были усыпаны любопытными людьми. Вместо обычного набора из ругани и обнаженных гениталий данайцы увидели только один жест: шарданы водили ребром ладони по горлу, обещая налетчикам скорую месть.
— Ищите! — рявкнул Одиссей. — Не могли они все зерно за стену унести. Что-то ведь должно в деревне остаться.
Через час упорных поисков, уже за околицей, они наткнулись на известняковую плиту, укрытую ветками. А сдвинув ее, обнаружили выложенную камнем яму, на треть заполненную ячменем. Одиссей взял в ладони зерно и блаженно окунул в него лицо. Счастье! Истинное счастье накрыло его. Это то самое чувство, которого не понять тому, кто не варил собственные сандалии и не объедал кору с деревьев. А Одиссей, хоть и царь, делал это не раз. Зерно отдавало дымком. Окурили его перед закладкой, не иначе. И пучки лаванды положили в яму, чтобы мышей отпугнуть.
— Чего смотрите? — рявкнул Одиссей. — Грузи мешки и уходим!
— К оружию! — заорал Перимед, который увидел, как из башни к ним несутся десятки озверевших мужиков, размахивающих оружием. Никто не собирался отдавать им свое зерно.
Данайцы выстроились в три шеренги, как заведено у царя Энея. Все парни здесь прошли через войну на Кипре и под Троей, и они, хоть и уступали в выучке царским легионерам, боевого опыта имели куда больше. Десяток лучников встал позади, и когда густо полетели камни, метать которые шарданы были мастера, они укрылись под щитами товарищей, поднявших их над головами.
— Стройся! — заорал Одиссей, когда камни пробарабанили по щитам веселую дробь, а на них с ревом понеслись пылающие праведным гневом хозяева зерна. — Щиты сомкнуть!
Первый накат всегда самый тяжелый, но зато, если строй устоял, то дальше куда легче идет. Шарданы — бойцы отважные, и трое из них носят бронзовые шлемы и кирасы. Но ощетинившийся копьями короткий строй не только первый удар выдержал, но и ответил так, что сразу пятеро упали в пыль, зажимая раны. Фаланга сделала шаг вперед, переступив через стонущих от невыносимой боли людей, а третий ряд, который во время боя держит копье наконечником вверх, с выдохом опустил древко, добив раненых острием подтока. Шарданы отхлынули в растерянности, а потом с воем набросились снова. Двое повисли на данайских копьях и, воспользовавшись заминкой, жилистый воин раскроил голову мужу из первого ряда. Тот не успел вытащить копье, застрявшее в ребрах.
— Второй ряд! Не спать! — ревел Одиссей, стоявший на фланге. Он, одетый в бронзовую чешую доспеха, рубил и колол шарданов отцовским мечом.
Островитяне дрогнули. Не в их пользу размен. Без малого десяток убит, еще столько же ранено. Их уже тащат к спасительной башне. А данайцы, выиграв короткое сражение, начали спешно набирать зерно в заплечные мешки. Они потеряли двоих, и трое ранены. И скверно не то, что они не смогут тащить зерно. Скверно то, что теперь придется тащить их самих.
— Берем сколько можем унести! — скомандовал Одиссей. — Уйдем ночью, до рассвета. Иначе конец нам.
— Ночью? — охнул Перимед. — Да ты чего, царь! Как мы ночью дорогу-то найдем?
— Найдем, — усмехнулся Одиссей, поглаживая чехол с заветной иглой. — Киносура[28] укажет нам дорогу. А тут оставаться нельзя. Утром за нами придут.
— Придут, — уныло согласился Перимед, вглядываясь в прозрачную даль. Там один за другим тянулись к небу клубы белого дыма.
— А мне вот интересно, — бурчал себе под нос Одиссей, поудобней устраивая на спине тяжелый мешок с зерном. — А откуда царь Эней тот рисунок с землями взял? Ведь если бы не он, я вдоль берега этого проклятого острова потащился бы. А так, иглу на лист положил, на папирус посмотрел и понял все. Италия — вот она, в паре дней пути. Плыви себе на восход и никуда не сворачивай. А как доплывешь — сразу направо! Дивные дела творятся на свете! Великие боги! Одарите меня хоть малой частью этой мудрости.
В то же самое время. Восточная часть Великого моря.
Каменная беседка, увитая виноградом, лишь к вечеру смогла подарить приятную прохладу. И вроде бы первый месяц осени идет, а жара стоит совершенно летняя. Верховная жрица расположилась в плетеном из лозы кресле и откинулась на спинку. Она потом погуляет по тенистому саду, когда солнце окончательно скроется за горизонтом. Она ведь не девочка, бродить по такой жаре. Да и грузной стала с годами, предпочитая шумной суете рынков уединенное одиночество.
