Атташе взял с небольшого подноса рюмки, наполнил их русской, из домашних еще запасов, водкой и, лишь когда под «тост молчания» они выпили, признал:
– В принципе, ход мыслей у тебя правильный: идти на такие контакты, не поставив в известность Центр, – решение самоубийственное. Поэтому я сразу же подстраховался, то есть еще позавчера связался по своим каналам с Главным управлением военной разведки и получил добро.
– Это сразу же меняет ситуацию, – степенно оживился подполковник.
– Мало того, наши кадровики попытались выяснить, с кем нам предстоит иметь дело, и оказалось, что ни по каким картотекам, ни «германским», ни «итальянским», этот самый Генрих Шварцвальд у нас не проходит. Предполагают, что под этим оперативным псевдонимом скрывается кто-то из людей Скорцени. Или же на тебя возжелал выйти кто-то из агентов британской разведки.
Гайдук почти не сомневался, что под личиной итальянского контрразведчика Шварцвальда скрывается немецкий диверсант фон Штубер, однако спешить с изобличением не стал. Нужно, чтобы эсэсовец сам назвал свое имя, иначе придется объяснять, когда и при каких обстоятельствах они познакомились. И вот тогда уже… Рассуждать на тему того, что именно последует за этим «тогда уже…», подполковнику не хотелось. Прекрасно понимал, что никакое объяснение того, почему он скрыл от органов свое кратковременное пленение, его уже не спасет, слишком поздно. Ну а вслух произнес:
– Уверен, что гадать, кто на самом деле этот Шварцвальд, теперь уже придется недолго.
– И что существенно: теперь мы уже обречены на эту встречу с итальянским контрразведчиком по воле Центра. Раскручивается полномасштабная операция.
– Вы сообщили, что этот германец желает встретиться именно со мной, подполковником Гайдуком?
– А разве есть основания считать, что он стремится выйти именно на тебя? – хитровато ухмыльнулся генерал, предложив закусить вместе с ним ломтиками своей любимой, щедро начесноченной конской колбасы. Даже в годы войны Волынцев умудрялся каким-то образом доставать ее, то ли из Калмыкии, то ли из Башкирии. Судя по всему, остался верен своему гастрономическому пристрастию и здесь, на Балканах.
– По-моему, нет, – решительно повел подбородком флотский чекист. – Жерми уверяет, что германец на итальянской службе тоже в ответе за безопасность своего конвоя, вот и решил пообщаться с коллегой.
По застывшему на какое-то время взгляду генерала Дмитрий понял, что сама Анна докладывала об интересе Шварцвальда именно к персоне Гайдука, но отступать он уже не собирался.
– Вот и я высказал графине фон Жерми те же соображения. Иначе сразу же возникает масса ненужных вопросов о том, откуда германцу известна фамилия начальника службы безопасности конвоя. И как давно… известна? – вновь взялся за бутылку атташе-генерал. – Уж не со времен ли войны? Или все-таки со времен, а, подполковник?
Гайдуку не так уж и часто приходилось встречаться с ним за бутылкой водки, но к конской колбасе пристраститься он все же успел. Вот и сейчас он с удовольствием разжевал кусок приятно пахнущей, по-настоящему мясной, без каких-либо сальных и прочих жировых добавок, колбасы и только тогда проговорил:
– Подождем до завтра. Как только я увижу этого барона, сразу же определюсь: встречался с них когда-нибудь, скажем, во время допросов пленных, которых передавали нам в разработку, или нет? И вообще, все прояснится.
– То есть вы еще не виделись с ним? Имею в виду здесь, в Албании?
Гайдук так и не понял, что именно скрывается за этим вопросом: то ли банальное уточнение, к которым обычно прибегают при размышлениях вслух, то ли упрек по поводу сегодняшней встречи со странноватым таксистом, о которой флотский чекист решил не упоминать. Появление таксиста он вообще намерен был вынести за рамки всей этой словесной сутолоки по поводу мифического германца.
– Но меня это не огорчает: есть надежда, что увидимся.
И тут в сознании подполковника всплыла первая встреча с немцами во время захвата ими летом сорок первого еще недостроенной авиационной базы «Буг-12». Ни фамилии эсэсовца, который допрашивал его тогда, во время кратковременного пленения, ни его лица долгое время Гайдук вспомнить не мог. А если бы и вспомнил, тут же постарался бы забыть, как забывают подробности кошмарного сна. И лишь когда Анна сообщила, что на самом деле Шварцвальд – это барон фон Штубер, память его словно бы взорвалась от эмоций и воспоминаний. Крайне неприятных для него сейчас… воспоминаний.
