Страшный день, на время перевернувший его жизнь, исчез далеко позади — и теперь осталась лишь грусть, светлая, как те звёздочки, нежная, как голос самого близкого человека… Волны её мягко играли в душе юноши, заставляя того искренне улыбаться.
После самого ужасного дня он вообще часто улыбался, даже в невзгоды, в трудные моменты, в неприятности — он старался брать вдохновение от всего, что с ним происходило в жизни. Вдохновение жить дальше. Вдохновение стремиться к «цветению», о котором она ему постоянно рассказывала, о котором напевала ласковые колыбельные.
Несмотря на то, что в детстве Мартин с огромным удовольствием помогал людям и животным, совершал добрые поступки, избегал грязной лжи, тот день многое изменил в его жизни, мышлении. «Ангел» стал другим. Совсем другим. Хотя чистота, искренность, мягкость в нем осталась и жила с ним до сих пор, и погружала его в мечты, и строила замки в его богатом воображении.
Широко улыбаясь, Мартин отошёл от окна, достал с полки один из старых дневников и, раскрыв его, приступил к чтению. Что-то терпкое, нежное, лучистое наполняло его душу. И несмотря на грусть, юноша был счастлив, действительно счастлив.
Эмма и Мартин сумели найти общий язык друг с другом — ненавязчивые попытки юноши вышли эффективными, принеся приятные плоды. Теперь они виделись часто. Вроде бы их встречи были случайностью, такой же внезапной, странной, нелепой, как и тогда, в судьбоносный день — девушка спокойно возвращалась с фермы, без энтузиазма прокручивая в голове последние события, и неожиданно ей на пути попадался её новый знакомый, такой же открытый, доброжелательный, улыбающийся. И так всегда — почти каждый день, чуть ли не с закономерностью.
Вероятнее всего, Мартин, уже знавший, когда Эмма поканчивала с работой, нарочно приходил в тот тесный уголок неподалёку от обширных фермерских угодий, чтобы немного пообщаться, обменяться последними новостями со свинаркой, рассказать о своей жизни — гораздо более яркой, насыщенной, красочной.
Их диалоги имели самый различный характер: начиная от философских, касающихся их личных, но интересных друг другу взглядов, и заканчивая бытовыми, затрагивающими их излюбленные занятия и повседневную жизнь. И Эмма больше не избегала разговоров, не старалась уйти в тень, а наоборот, стремилась, заводила, подавала инициативу — теперь её это увлекало, действительно, откровенно увлекало. Скрывать больше не было смысла: девушка знала, что придумывать оправдания — лишь строить лживые иллюзии перед собой. А эта эфемерная, наполненная серостью и ненужными идеями картинка уж точно не имела смысла, сколько бы деталей к ней ни подрисовывали, сколько бы поводов ни сочиняли.
Теперь Мартин казался Эмме интересным, пусть немного странным собеседником, увлечения которого не могли не вызывать симпатию — особенно его безмерная любовь к красоте и искусству во всех его прекрасных проявлениях.
Юноша рассказывал многое, всё описывая в красках, в деталях, порой, разумеется, несколько преувеличивая, но нередко производя впечатление даже на Эмму, утонувшую в пучине тоски, давно забывшую, что есть удивление, разучившуюся восхищаться.
Девушка и сама с точностью не понимала, что именно её привлекало в новом собеседнике: вроде бы ничего экстраординарного он из себя не представлял, ничего выдающегося не сотворил, не прославился — просто жил, мирно, спокойно, но так, что мог без всякого труда поднять настроение любому, в том числе самому унылому человеку.
И как лучезарно сияли его глаза во время их разговора, как искренне, по-доброму светилось его круглое лицо — словно у ребёнка, познающего мир, готового дарить свою чистую радость всему человечеству. На пухлых губах Мартина почти всегда играла улыбка, он часто шутил — порой абстрактно, непонятно, но при этом весьма мило. Он любил что-то крутить в руках, мечтательно глядя в туманные дали, о чём-то размышляя. И всё это вроде бы отталкивало, но Эмма не могла уйти, не могла просто так бросить его или прогнать: ей было уютно, действительно уютно с этим человеком.
Несмотря на некоторые приятные моменты, жизнь Эммы, полная серости, практически не изменилась. Работа со свиньями, семейные проблемы, пучина тоски, глубокой, затягивающей — всё это осталось. И ничего не двигалось к лучшему: судьба не собиралась миловать Колдвеллов, не планировала дарить им радость. Вечные, нескончаемые неприятности, боль, страдания — и больше ничего. Другого они не заслужили. Другого не будет — Эмма знала это.
Невзирая на то что Мартину удавалось заинтересовать Эмму, апатия по-прежнему следовала за ней по пятам, окрашивала окружающее её пространство исключительно в блёклые, невзрачные тона.
И невозможно было с ней справиться, нельзя победить, одолеть, разрушить её цепи — все попытки не имели пользы, не приносили успеха, лишь ещё больше угнетая и без того натерпевшихся Колдвеллов.
