И вот Колдвелл снова ощутила равнодушие, неприятное, сковывающее движение и разум, но такое привычное, такое знакомое.
Ей уже не хотелось ничего — только смотреть в пустоту невидящими глазами, путешествуя по тропам времени, вспоминая прошлое. Наверное, дома в тот момент что-то происходило. Может, что-то страшное, леденящее или губительное — но Эмме, окунувшейся в море безразличия, было всё равно, ибо такова судьба, так должно быть и ничто уже не изменить…
А в комнате Мартина царил уют, гармоничный, приятный глазу — как и в большинстве таких домов. Стены, обклеенные яркими обоями, украшенные жизнерадостными картинами и плакатами с изображением музыкантов, телевизор, стол с канцелярскими принадлежностями и большой фотографией женщины лет сорока, словно пронизывающей окружающее пространство своим пристальными взглядом, — всё вроде бы обыденно, неинтересно, но у Эммы на какой-то миг создалось впечатление, будто она попала в какую-то сказку, старую, добрую, давно забытую.
Хозяин, в свою очередь, вернулся достаточно быстро, принеся с собой блестящую гитару, которую он приобрёл недавно, готовясь к какому-то чрезвычайно важному событию.
Сев неподалёку от гостьи и поймав на себе её взгляд, юноша заиграл. Заиграл сначала тихо, нежно, печально, а затем — всё громче и громче. Мелодия начала разрастаться, переливаясь, словно река, перетекая из одного русла в другое, обрисовывая удивительные картины, от которых какая-то внутренняя часть Эммы пришла в невольное восхищение.
А потом к этим удивительным звукам, лившимся то плавно, спокойно, то внезапно набиравшим мощь, звучавшим всё громче, душещипательней, прибавился приятный певческий голос Мартина. Мелодия, игравшая множеством оттенков, наверное, могла проникнуть в самую душу, согреть её потаённое уголки — так происходило с самим музыкантом, временно погрузившимся в уютный мирок.
Но Эмма не могла понять, что творилось внутри неё: апатия медленно завладевала ею, уносила мысли куда-то очень далеко, к недосягаемым границам. Только неясная грусть, подобно минорным отзвукам, внезапно появляющимся в светлом мажорном произведении, тихо закрадывалась в её существо, отчего девушка закрывала глаза, вновь представляя прекрасные мгновения прошлой жизни.
А лицо Мартина, продолжавшего музицировать, горело всё тем же светлым огнём, однако что-то в нём было странное, загадочное — прямо как в пронзительном взгляде той дамы, взиравшей на уютную комнату с фотографии.
А за окном тем временем золотистыми струями переплетался свет фонарей, расставленных около дома, и, внимая гитарные звуки, кружились в самозабвенном танце звёзды, хаотично рассыпавшиеся по тёмному небу, — так сладко, нежно, изящно, как в самых добрых сказках. И, гармонично вписываясь в атмосферу, где-то в доме, ступая по полу мягкими лапами, ласково мяукал большой пушистый белый кот, принадлежавший семейству Сантеров.
Но вот Мартин замолк, аккуратно снял руки со струн — и воцарилась тишина, глубокая, приятная, словно мягкий штришок, дополняющий картину.
Эмма поблагодарила Мартина, мимолётно взглянула на фотографию, чуть заметно улыбнулась и, сославшись на семейные проблемы, отправилась домой: ей внезапно стало неловко. Настолько неловко, что, казалось, она больше не могла здесь оставаться, не могла общаться с другом — просто недостойна.
Мартин, не желавший навязываться, не стал противиться — лишь тепло попрощался с гостьей, пожелав ей удачи и выказав желание встретиться ещё ни один раз.
Эмма двигалась домой неспешно, прислушиваясь к протяжным колыбельным ветра, глядя на неровные переплетения голых ветвей, покрытых снежными корками, любуясь полыхающими звёздами. Давно с ней такого не было — наверное, ещё с того дня, когда она, не ведавшая об увлечении отца, возвращалась домой после приятной одиночной прогулки. Но теперь это ненадолго — девушка знала, чувствовала всеми клеточками своего тела, всеми уголками души. Апатия была совсем близко, и периодически она подплывала густым туманом, поглощала сладостное послевкусие, оставляя лишь пустоту, незыблемую, бесконечную.
А дома — всё как обычно. Отрешённый взгляд отца, не решавшегося пойти на страшное деяние, печальная мать, тщательно отсчитывавшая минуты, секунды, мгновения… И бедность, безысходная, беспросветная, раздражающая. Все было так серо. А Эмма никогда не любила серый цвет, отдавая предпочтение более ярким оттенкам, — даже платья, которые переделывала, обычно старалась брать цветные или светлые, подобно угасающему жизненному сиянию. Но изменить ничего не могла, ибо так распорядилась судьба…
Отец наскоро состряпал скудный ужин, мать, наотрез отказавшаяся от еды, помыла посуду, а дочь, тихонько прокравшись в свою комнату, принялась за привычное дело. Правда, теперь, немного взбодрившись после музыкального вечера, девушка работала с большим интересом, чем в предыдущие, полные равнодушия и уныния дни.
