Эмма знала, что именно вывело её из равновесия: эта женщина была свидетельницей происшествия с Мартином. Колдвелл помнила, как, очнувшись после тревожного помутнения, она увидела эту жительницу, что с криками о конце света пыталась растолкать толпящийся народ. Теперь женщина стояла в магазине, все так же напуганная, шокированная и абсолютно беззащитная.
«Да, наверное, действительно пора прятаться. Вот только от чего?» — подумала Эмма, с любопытством осматривая разнообразные журналы.
Девушка купила свежую газету, заголовки которой буквально пестрели сообщениями о загадочных смертях и о возвращении некого тирана, год назад успевшего всего за несколько месяцев нанести миру колоссальный ущерб.
Каждая страница пестрела неразгаданными тайнами, страхами, подозрениями, что словно наполняли гнетущей болью сухие буквы. Но нигде не было ответов — даже намёков на них. Только вопросы, вопросы, вопросы, по-прежнему тревожащие человеческие разумы.
А воздух на деревенских улочках, казалось, всё больше напитывался лютым холодом, что нещадно обжигал любопытные лица, что сковывал беззащитные ветви, что словно грозился медленно выесть все живое. Мясистые тучи налились тяжелой влагой, и подкрадывался густыми клочьями мрак, вязкий, зловещий, непроглядный.
Несмотря на позднее время, Эмма не отправилась домой. Она внезапно ощутила острое желание выяснить, что произошло с Мартином, что настигло его после страшного падения.
Девушка осознавала, как странно, нагло и навязчиво будет выглядеть, но не могла допустить, чтобы, пока он корчился в предсмертных муках, она жила обыкновенной жизнью, ничего не ведая, даже не пытаясь узнать. Эмма должна была выяснить хоть немного — она знала это. Причём выяснить срочно, пока, может, не случилось страшного, не подобралась, усмехаясь, беда.
Девушка быстро добралась до знакомого дома, тихонько позвонила в дверь калитки и, мимолётно взглянув в окно, отражавшее дрожащие фонарные блики, стала ждать.
Спустя несколько минут она увидела человека. Не такого уж и старого, но сутулого, мрачного и угрюмого.
Даже в блёклом свете фонарей, ниспадавшем на его одинокую фигуру, не составляло труда понять, что в его семье что-то случилось. Отражение чего-то страшного, заставляющего сердце невольно содрогаться, виднелась на его худом лице, очерченном неровными линиями преждевременных морщин.
Эмма, помнившая этого человека, сразу заметила, как безвозвратно постарело его тело, как болезненно потускнел взгляд. Наверное, он не способен был смириться с судьбой, упорно отказывался принимать происшедшее, однако в мире, обречённом на смерть, это сделать пришлось.
— Ещё что-то произошло? — с паническом испугом спросил мужчина, завидев Эмму.
— Вроде бы нет. Извините за беспокойство… — гостья замялась, растерянно глядя на хозяина.
Но тот понял. Он все прекрасно понял, так как не раз видел, как обещалась Эмма с Мариином, слышал обрывки разговоров и мелодий.
Тяжело вздохнув, мужчина без лишних вопросов впустил Эмму в дом. Ступив на порог, девушка заметила, что жильё стало более мрачным, что исчезла из него часть ярких, цветастых вещей.
Гостья и хозяин начали беседу в гостиной, выглядевшей теперь несколько уныло и неуютно. И вроде была на месте вся мебель, был мягкий диван, обитый бархатом, шкафы, забитые книгами, стол, удобные кресла, картины, изображавшие природу, но чего-то не хватало. Совсем не хватало.
Эмма хотела было начать разговор, но слова словно застряли у неё в горле неприятным холодным комом. Она не знала, с чего лучше начать. Боялась, что вопрос ранит и без того угнетенного человека, а ответ будет страшным, поистине страшным и горестным.
Некоторое время девушка молчала, виновато глядя на мужчину, будто прося прощения за внезапный, но совершенно бессмысленный визит.
Наверное, ощутив напряжение, дядя Мартина дрожащими руками взял с полки шкафа потрепанную газету и начал читать, явно не вчитываясь и даже не вглядываясь в строки, — словно делал вид, словно пытался отвлечься и уйти от неприятного разговора.
Воцарилась тишина. Неловкая, вязкая, гнетущая — та, что обычно заставляет тело невольно напрячься, приготовившись к внезапной опасности. Та, что рисует в разуме ужасающие картины чего-то неведомого, медленно приближающегося по леденящему воздуху, подбирающегося все ближе, преодолевающего любые преграды.
— А Мартин… Он жив? — с трудом выдавила из себя Эмма, ощущая, как что-то внутри неё сжимается, как наполняемся тело тревожным холодом.
Ей было ужасно неловко, но она знала, что, задав этот вопрос, поступила правильно. Иначе бы она просто не могла удержать в себе эти слова, вертевшиеся на языке, рвавшиеся на свободу. Она бы все равно сказала их, но, возможно, тогда они имели бы совсем другой, более страшный смысл.
