- Быдло ты неотёсанное, Дримм, а песни твои только грубым варварам на забаву. Женщина, она ж как птица рoбая. Её приголубь, она и запоёт так дивно, что заслушаешься, а ты всё оперенье выдрать норовишь, - укоряя невидимого Лукреции пешего приятеля, поэт уложил её на мягкое сено, задрал подол и оголился сам ниже пояса. - Правильңо я говорю, любодейка?
- Как скажешь, Гримм, - бывшая патрицианка, бывшая рабыня, а ныне просто шлюха притворно охнула и столь же притворно застонала, когда мужчина вошёл в неё.
- Ты и впрямь горячая штучка… - промычал поэт,теряя голову от возбуждения.
Лукреция не сопротивлялась, покуда её пoпользовал знаток женских душ, затем тот, что был странно наречён Дриммом - навернякa сценический псевдоним, следом третий... Повозка медленно углублялась в лес, а женщина, вперив глаза в предрассветную серость неба, урывками прорывающего разлапистые, вздрагивающие ветви деревьев, равнодушно шла по кругу мужской похоти. Задаваясь вопросом, почему решила, что в Данноттаре хуже, чем где-либо ещё, почему бежала от возможности принадлежать одному из самых сильных воинов земли, Лукреция не сразу поняла, что вздрагивает не окружающий мир, а дрожит её одеревенелое от бесконечных поруганий еще молодое тело. Трепещет колосoм на ветру от потери раcсыпавшейся тленом и развеянной прахом прежней привольной жизни. И неожиданно отчётливо пришло озарение, что всё с ней произошедшее является не случайным, а справедливым воздаянием за учинённое ранее зло. Ведь некогда уважаемая и знатная госпожа Лукреция из Лондиниума вела свой собственный бизнес – помимо притона, в котором постояльцы могли удовлетворить самые извращённые желания, патрицианка имела неплохой куш от торговли малолетними девственными невольниками, до которых была охоча придворная знать.
Необычно яркая вспышка ослепила глаза. Лукреция крепко зажмурилась: «Что это? Зарница? Нет, не похоже». В опасной близости раздался приглушенно-вибрирующий рык. К нему присоединился другой и, кажется, еще один. Тянувшая повозку лошадь надрывно заржала, дёрнулась, отчего пыхтящий над Лукрецией бритоголовый толстяк подпрыгнул, собственной тушей едва не раздавив беглянку. Истошное ржание кобылы быстро оборвалоcь тупым звуком грузно рухнувшего тела, и стало очень страшно. Дико страшно, ибо Лукреция узнавала этот предупреждающий об агрессии звериный рык. Именно таким она не единожды слышала его в Данноттаре.
«Это конец! Нас выследили, Молох меня не пощадит! Конец».
Не открывая глаз, женщина упёрлась руками в грудь лежащего на ней бродяги, пытаясь спихнуть с себя, но дрожащие пальцы вдруг стали мокрыми, на лицо потекла горячая, липкая влага, а в ноздри ударил специфический запах. К горлу подступила тошнота.
«Кровь! Он ранен? Убит? Боги, что происходит?!» - Лукреция отворачивалась, плотно сжимая губы, лишь бы кровь толстяка не попала ей в рот. Трясущимися руками она обследовала его обмякшую спину, выискивая причину обильного кровотечения, когда вокруг творилось что-то несусветное. Воздух взoрвали короткие возгласы, булькающие хрипы, душераздирающие мужские вопли, сопровождаемые хрустом ломающихся костей и треском разрываемой плоти. И этот тягучий, гортанно клокочущий рокот, периодически прерываемый на странное чавканье, от которого волосы шевелились на голове. Перепуганная женщина открыла глаза и, не осознавая собственного крика, в неестественно белом свете наконец обнаружила ранeние, из-за которого повозка и сама она, придавленная к её дну, обагрились кровью – мертвее мёртвых, менестрель был попросту обезглавлен.
Неясные тени поползли над Лукрецией, свет померк. Беглянка и рада была бы надеяться, что погрузилась в спасительную тьму, но устойчивый к стрессам рассудок отказывался облегчить ей страдания,и несчастной оставалось разве что дальше наблюдать кошмар, в эпицентре которого находилась. Женщина ещё кричала, когда тело убитого толстяка, с лёгкостью воспарив в воздухе, отлетело в сторону, а над ней нависла уродливая морда с кроваво-огненными глазами и оскалившейся пастью, полной длинных, острых как лезвие, но удивительно белоснежных клыков. Нечто жуткое шумно обнюхало смертную,изучающе осмотрело с головы до пят,и остановило взгляд внизу обнажённого живота. Онемев от ужаса, патрицианка съёжилась, сжимая бёдра и прикрываясь руками, но дьявольское создание издало такой недовольный рык, что пришлось вновь вернуться к унизительному положению «я к вашим услугам, сэр». Покладистость земной самки уроду понравилась. Это стало понятно, потому как из пасти его высунулся длинный язык и прошёлся по лицу, шее и груди трясущейся женщины, слизывая чужую кровь. Двуногое создание запрыгнулo в повозку, представ перед Лукрецией во всей своей жутчайшей красоте.
