– Ежи. Я обещаю. Завтра к полудню твоя рука будет исцелена.
– Не делай так больше, – зло бросила Скорбящая.
– Иначе ты... – продолжила за сестрой Возлюбленная.
– Разгневаешь Матушку, – завершила за сестер Покинутая.
4
Тыльной стороной ладони Вит вытер со лба пот.
– Ну, что, сынок, – сказал он и, откупорив первый бурдюк, огляделся по сторонам, – благоухает сок материнский. Не устану вдыхать.
Старик отхлебнул и поморщился. Проглотить варево даже он был не в силах. Сестры смогли исправить его убогое человеческое восприятие, но вот желудок… Желудку соврать пока не выходило.
– Не достоин я вкушать сей напиток. А, Горст. Ты-то напьешься сполна. Завидую тебе…
Свет закатного солнца вспорол линию горизонта. Надвигающаяся ночь несла с собой уже не летнюю прохладу, а настоящий холод.
– Чего притих, а, выжлятник?
Вит вылил в чрево колодца смрадную жижу и аккуратно положил бурдюк на землю. Сестры нашептали старику о том, что один из выжлятников не смог принять предложение Матушки. Сестры говорили, что некто Аарон явился на зов с оружием в руках. Вит знал, что позади него находится человек, не достойный любви Царицы. Человек, годный лишь на то, чтобы принести себя в жертву и дать сему Холму смысл.
Горст не отрывал глаз от пламени костра. Казалось, что он просидел вот так, не шевелясь, весь день. Старший секутор не испытывал страха, он уже принял свою судьбу и был согласен с тем, что с заходом солнца он предстанет пред той, кого называют Матушкой, Царицей, но чаще Хозяйкой. В какой-то степени Горст даже был счастлив, ибо его существование наконец обрело смысл.
Если бы только мужчина мог взглянуть на себя со стороны, если бы мог заглушить хор голосов, поселившихся в его голове, и наконец услышать хрип собственного разума, то он увидел бы себя, сидящего у огня на обдуваемом холодным ветром холме посреди клятого поля. Он увидел бы вымазанного глиной старика с безумными ледяными глазами. Если бы сознанию Горста хватило сил перекричать тварей, нареченных Возлюбленной, Покинутой и Скорбящей, то он услышал бы хрип: «Беги, сука! Тебя же запорят как барана на праздник!».
– Ты хочешь стать частью великого дела? – прошептала Покинутая.
– Хочу, – ответил Горст.
– Ты же хочешь остаться в памяти людей человеком, но не хладнокровным зверем? – задала вопрос Возлюбленная.
– Не думал об этом, – грустно заметил Горст, – но да, хочу.
– А предстать перед той, кому вы обязаны всем, и припасть к вскормившей ваш род груди? Ты хочешь? – спросила Горста Скорбящая.
– Да, – ответил выжлятник, – все хотят.
Вит слушал внимательно и улыбался, облизывая потрескавшиеся губы.
– Податлив, что щеночек, а, Сестры?
Твари вылупили на Вита яркие, полные злобы глаза, и тот понял, что мешать им не следует. Мальчишку, которого Вит отправил в колодец в том пролеске, надо было лишь подтолкнуть. Сердце ребенка не чурается чужой любви, но вот Горст, видимо, был слеплен из иной глины. За разум волчатника нужно было повоевать. Вит понимал – держать таких людей при себе опасно. Никогда не знаешь, насколько хватит их веры и верности. Что говорить, если старому проповеднику, презревшему учение Отца Переправы, узревшему своими собственными глазами Угольный Берег и его владычицу, хватило полдня, чтобы осознать это, то Хозяйке не нужно было о том и думать. Та, кто подарил людям их природу, знала, из чего сотканы ее дети, и могла отделить зерна от плевел.
– Костру нужны поленья, Горст, – прошептал Вит, – великая честь принести в эту землю немного Материнской любви, даже ценой собственной жизни.
– Когда ты сделал свой первый шаг, – шептала Возлюбленная, – куда ты хотел пойти?
– Туда, где меня не достанет голод, – ответил Горст, – туда, где я буду нужен.
– И куда ты пошел? – спросила Скорбящая. – Легка ли была твоя поступь?
– Пошел вперед, не оглядываясь.
– Блуждающий впотьмах мальчик, – сжалилась над ним Покинутая, – озарил ли твой путь Отец Переправы? Помог ли он тебе или был глух к твоим мольбам?
– Я не молился Отцу Переправы.
– Отвечай честно, Горст. Не смей лгать. Ты просил своего божка о помощи, но его гнилое сердце не дрогнуло, – голоса ведьм слились в один, – ты хотел пойти на свет, но ступал лишь во мрак. Легко ли тебе было идти? Ты шел по луговым травам, или же ты был вынужден ступать по углям?
Горст поджал под себя ноги и понял, что не чувствует боли. Стопа, поврежденная в далеком прошлом, не болела. Оглянувшись через плечо, выжлятник увидел замершего позади Вита. Старик подслушивал, но как он мог? Как мог безобразный выродок услышать его собственные мысли? Его ли это были мысли, и почему для ответа на них он всякий раз раскрывал рот?
– Я шел по углям, – ответил Горст, и одобрительные вздохи подсказали секутору, что внутри собственного черепа сознание, именуемое Горстом, не одиноко, – но сейчас я иду по луговым травам.
Вит расправился с последним бурдюком, и в тот самый момент, когда солнце отступило за линию горизонта, Сестры обратились к старику:
– Нужно действовать. Дальнейшие уговоры могут лишь навредить.
– Встань с земли, сынок.
Вит протянул секутору руку, но тот поднялся без его помощи.
