От огня шло тепло. По полу не бегали сквозняки, а из худой лютни доносились вполне себе нестыдные звуки.
– Завязывай глотки драть, кодла, – буркнул Горст, – отдохнули.
Секутор бил Рейна. Секутор скверно обходился и с Аароном. Младший выжлятник боялся старшого и считал того настоящим зверем, но сейчас, держа на коленях не меч, а лютню, видел Горста в ином свете. Рейн видел перед собой уставшего от жизни человека, мужчину, измотанного и опустошенного. «Сколько раз его пытались убить, и сколько раз он сам заносил меч? – спросил у самого себя Рейн и себе же ответил. – Достаточно, чтобы перестать хоть что-либо чувствовать». Горст с гримасой боли натягивал сапог на свою больную ногу, а Рейн понимал – этот человек мог бы обрабатывать поле, глядеть на небо и не выискивать в нем стаи ворон. Горст мог бы воспитывать сына, дочь, дрессировать сторожевого пса и рассказывать детям сказки о крылатых змеях и отважных героях. Случись с Горстом другая жизнь, тот бы не упустил свое счастье, но старший секутор был вынужден выискивать ворон, кружащих над грудой трупов, рассказывать о поганейших представителях людского рода, не испытывая к оным презрения. Горст бил и морально уничтожал своих помощников, учил их не быть одураченными и не навлекать на себя гнев оддландской аристократии.
– Ты чего? – удивился Аарон. – Сопляк, ну?!
– Разжалобила, сука, песня нашего менестреля, – ответил Аарону Горст.
Рейн утер слезы и улыбнулся. Он никогда не смотрел на их ганзу под таким углом, но теперь он понял – Аарон и Горст не мерзавцы, с которыми он вынужден идти, покуда судьба не разведет их в разные стороны. Выжлятники – его семья. Жёсткая, не прощающая ошибок и не терпящая жалоб и скулежа, но семья, а семью не выбирают.
На улице началась какая-то возня. Рейн понимал, что это сон, и потому решил сыграть своим друзьям еще парочку-другую песен.
– Стервец в доме старосты нашего, – сказал некто.
– Выковыривать будем?
– Сперва надо лошадя евонова забить.
– Так жалко лошадку.
– А ежели он бежать удумает, то как мы перед Сестрами отчитаемся?
Это не было частью сна. По полу вновь гуляли сквозняки, и изба, в которой он играл на лютне своим друзьям, исчезла, оставив вместо себя лишь провонявшую гнилью лачугу подлесского старосты.
Конское ржание и брань.
– Лягается, курва!
– Обойди её!
Рейн медленно поднялся с пола, извлекая из ножен меч, и пока он шел к подпертой лавкой двери, вернувшиеся в деревню люди сумели сладить с несчастной кобылой.
3
Они ждали его, окружив дом. Мужичье из Подлеска в рубахах, перепачканных в крови Эвжена. Все шестеро они являли собой непоколебимую веру в своей силе. Каждый из них видел Серебряную реку своими глазами, каждый из них уже ощутил на своей коже теплый свет Золотого полумесяца.
– Выжлятник! – проорал один из них, и в свете луны можно было различить уродливый старый шрам, похоронивший под собой верхнюю губу, тем самым превратив оную в подобие заячьей. – А ну, отпирай дверь, негоже так себя в гостях вести.
Остальные загоготали.
Кобыла лежала близ коновязи, и кровь её, еще не успев остыть, мешалась с вылитой из бочек водой, которой обливались мужики, бежавшие из горящего пролеска.
– Что вам нужно?! – произнес через дверь Рейн, и голос его удивил бы всякого своей решимостью. – Где мои друзья?!
Пауза.
– Нам-то ты в хер не встал, – ответил Рейну мужик с шрамом на губе, – ты нужен Матушке, а это важнее твоих выкрутасов. А ну, отворяй дверь, и пойдем. Не позорь себя.
Дверь не отворялась.
– Может запалим избу? – прокричал другой мужик.
– Может и запалим, – ответил третий.
Рейн, прислонившись к двери ухом, считал голоса, прикидывая общее число собравшихся во дворе ублюдков.
– Нихера мы палить не будем, – мужик с подобием заячьей губы воткнул в землю вилы и пошел к входной двери. – Послушай сюда, выжлятник. Раз уж Матушка избрала тебя, ты, парень, не дурак, но видишь ли какое дело… Ей нельзя отказывать. И вот еще что, ты…
– Закрой свою поганую пасть, – перебил говорящего младший из людей Горста, – где люди, что были со мной?
– Люди… – зло сплюнул человек, потрошащий седельную сумку Рейна, – разве ж они люди?
– Один из твоих на реку пошел, – почти что смеясь выпалил рыбак с достаточно красивым для смерда лицом, – знаешь, что нашел там?
– Осади, – прервал своего односельчанина человек с шрамом на губе, – живы твои волчатники. Все с ними в порядке, только этот порядок от тебя одного и зависит. Не долго он продлиться может, этот их порядок.
– Так ведь Вша же сказал, что…
– Осади, сукин сын!
Мужчину с подобием заячьей губы звали Ансгаром, и, в отличие от своих дружков, он был толковым человеком. До пропажи из Подлеска Пиотра, до прихода в деревню Вита, Ансгар был старшим в Подлеске по рыбному промыслу, и поговаривали, дескать муж сей мыл выше по течению Хельги золото и строил далеко идущие планы на жизнь. У Ансгара на шее не было клейма Дидерика Ланге, ибо в Оддланд Ансгар приплыл по собственной воле.
– Ты, парень, покумекай как следует. Я знаю, ты человек отважный и…
