В России все с самого начала пошло не так, как он ожидал, и не так, как, в принципе, было положено. Как положено - русские просто не успевали, и поэтому его так же просто поставили перед фактом: материалы будут другие, способ изготовления деталей будет другой, и соединять их между собой тоже предполагалось совершенно нестандартным способом. Разумеется, поначалу он возмутился, благо нрав имел достаточно тяжелый, но ему показали, как тут делают в последнее время сторожевики и подводные лодки. Можно было, разумеется, занять принципиальную позицию и сорвать все дело: война ощутимо шла к непонятному концу с непредсказуемыми последствиями. В этих условиях срыв контракта на законных с формальной точки зрения основаниях ему простили бы, а, может быть, даже тихо одобрили. Но он был американцем в третьем поколении, а значит, - американцем высшей кондиции. Той категории, на которой держалось и которой развивалось могущество США. Потому что четвертое поколение в случае удачи предков идет уже в юристы и финансисты. Перестроившись на ходу дела, он свел воедино технологические подходы продавца и покупателя лицензии, в итоге получив нечто третье, ни на что не похожее, но весьма работоспособное. За это время, с февраля по сентябрь, он повидал всякого, во что никогда не поверил бы, продолжая жить дома и работать на верфи. Вот сейчас, например, он придирчиво оценивал работу четырех дизелей завода "Амурскдизель" которого еще не было, когда он приехал в Россию, и не верил.
"Тип 16" единичной мощностью пять тысяч сто пятьдесят лошадиных сил неизмеримо превосходил все, что ему приходилось видеть раньше, по качеству исполнения, надежности, экономичности и, главное, удельной мощности. Четыре таких агрегата разгоняли суденышко длиной в 95 метров до тридцати узлов полного хода. В прошлый раз подобное смущение посетило его, когда полный производственный цикл лицензионных изделий на новых стапелях на его глазах был доведен до тридцати дней. Дома примерно с такой же скоростью строили куда более крупные "Либерти", но тут-то речь шла о боевом корабле. И кто лучше него знал, сколько проблем было с двигательной установкой для "Таком". И что в Америке эту проблему так толком и не решили, несмотря на то, что фрегатов произвели сотни. Решение, практически идеальное, лежало перед ним.
И еще до этого, когда он понял, из какого материала, каким способом и, главное, с какой точностью формуются элементы набора и обшивки корабля. Увидел действие "холодной сварки", объединяющей детали в единое целое, без шва. На его глазах родилось, по сути, новое судостроительное производство, и вот сейчас на воду спускали уже четвертую серию из пяти судов, причем четвертая, будучи мало отличима по виду, разительно отличалась по всем своим характеристикам от первой. Которую еще строили строго под его чутким руководством, не слишком ведая, что творят. С этим дизелями машины легко и свободно давали тридцать узлов, вместо двадцати с натугой, характерных для прототипа. Антикварные трехдюймовки, - в количестве аж двух штук! - заменили на четыре по 130 мм сходу, уже в первой серии: русских не интересовал комфорт, не пугала несколько уменьшенная мореходность, они не собирались плавать на этих кораблях через океан. И только превосходное зенитное вооружение весьма одобрили, завистливо цокая языками, оглаживая стволы спаренных "бофорсов".
А в том, что новые машины пройдут испытания успешно, О`Коннел даже как-то не сомневался. Слишком хорошо знал уровень исполнения и контроля каждой части, каждого агрегата и судна в целом. Да и какие там испытания. На тридцати двух кораблях (двенадцать - были получены по ленд-лизу) этого класса было слишком много завязано в предстоящей компании, чтобы тратить время на испытание в собственном смысле этого слова. Будет, как положено, делаться все вместе. Фрегаты вот-вот уйдут в бой, и тогда его миссия завершится. Никогда в жизни инженер не испытывал настолько противоречивых чувств. Во-первых, он испытывал естественное для хорошего человека удовлетворение от отменно выполненной работы. Во-вторых, то, что он неплохо узнал русских и начал гораздо лучше их понимать, не добавило ему доброжелательности к их стране. Многие люди в России ему нравились, с некоторыми он даже завел приятельские отношения, а страна - нет. На его взгляд, те, с кем он трудился бок о бок почти полгода, жили в нищете, несправедливости и угнетении, вполне сопоставимых с каторжными тюрьмами его родного штата. И чуть ли ни больше всего раздражало то, что они, вроде бы, и не воспринимают всего безвылазного, убогого кошмара своей жизни. Воспринимают ее условия, как так и надо. Даже веселятся вполне искренне. В самом начале чуть не вышло конфуза: он на полном серьезе воспринял жизнь новых товарищей за "Сталинский лагерь", о которых ему довольно много рассказывали в прежние годы дома.
