Машинально уводя игрушку в сторону от посягательств, Берович слишком сильно ее сжал. Раздался тихий треск, и он опомнился, с изумлением глядя на расщепившуюся деревяшку и переломанный в трех местах грифель. Будучи, в общем. далеко не силачом, пальцами Саня, перенянчивший в руках за свою короткую жизнь сотни тонн Холодного Железа и прочих металлов, мог запросто скрутить умеренно заржавевшую гайку или вытащить торчащий из доски гвоздь‑«сотку».
— Я говорил вам, — проворчал Саблер, забирая‑таки остатки карандаша из его рук, — и уже дайте сюда, попробую заточить, а то вы поленитесь…
— Дядя Яша. А с чего бы это вдруг такая забота? Вы же как раз не христианин…
— Да, слава Богу. — Кивнул головой Саблер. — Таки ничего подобного.
— …чтобы возлюблять врагов своих. Так в чем дело?
— Ты совершенно прав. И я люблю их так же, как любил бы флюс под тем мостом, который сам Ефим Соломонович Гирш поставил мне в двадцать втором, а он все как новенький. Пусть бы все они полопались, как тухлые сосиски, со всей своей родней, я и тогда жалел бы их не больше минуты, да и то для виду, потому что таки — приличный человек. Но вот Володя посчитал, что кормить выгоднее. Я не поверил, Саша! Я начал проверять, придираясь к каждой мелочи, как ревизор Семен Короткин[39]. Но этот байстрюк, кажется, вообще не умеет ошибаться…
— Я скажу больше, Яков Израилевич. Мы будем платить им зарплату. Понятно, сдельно и из расчета двух третей от того, что платим своим, но и без обману.
— Саша, — осторожно, после паузы, спросил старый провизор, беря его за руку, — а это будет не слишком, а? Не может так случиться, что нас неправильно поймут те, у кого это профессия?
— В самый раз, если я правильно понимаю немцев.
— Тогда уж и сберкассу.
— Это само собой. И о товаре позаботиться, чтоб могли потратить на кое‑какие мелочи.
— А не забалуют?
— А — в БУР. — Вдруг зло ощерился Саня. — А тех, кто будет мутить, — стрелять либо вешать. Скоро и без сомнений. Но! Никаких зуботычин. Никакого издевательства. Будничный, деловитый стиль. Предельное равнодушие и бездушная справедливость. Люди боятся, когда вешают равнодушно, без злобы и по вполне понятным правилам, а поэтому слушаются. Я сам поговорю с начальником лагеря, и объясню, что требуется. У нас с ним хорошее взаимопонимание.
— Донесет…
— Нет. Доложит по форме. А я приложу свое письмо.
— Ты его поправил?
— Нет. Обругал только. Прости, нехорошими словами. Нервы.
У товарища Берия было еще более своеобразное чувство юмора, чем у его непосредственного начальника, только на иную стать. Шутовство — тонкое искусство и опасное ремесло. По отношению к валянию дурака с товарищем Сталиным утверждение это справедливо в квадрате. В кубе. Услыхав в ответе Лаврентия Павловича знакомые нотки, Сталин раздраженно поднял голову, но, мельком взглянув в его совершенно бараньи, бессмысленные, и как только он это делает, ей‑богу! — глаза Лаврентия, поспешил отвернуться. Чтоб тот не заметил невольной его ухмылки.
Когда говорил одно из нехороших слов, вдруг понял: не надо поправлять. Надо попробовать. Я так думаю, немцы пригодиться могут. И сейчас, и на будущее. Тут скоро пора пахать и сеять — как раз на Кубани и на левобережной Украине.
Вопрос был, помимо всего прочего, политический: не следовало слишком сильно зависеть от союзников в такой чувствительной сфере, как продовольствие. Разговоры эти состоялись как раз в феврале‑марте, когда поступили первые, не слишком пока многочисленные, партии пленных из‑под Сталинграда, Ржева, Вязьмы и Смоленска. Так что и вспахали, и засеяли, и убрали неожиданно приличный урожай. И расстреляли при этом вовсе не так уж много особо идейных и принципиальных, либо же вовсе тупых или сломавшихся, превратившихся в ни на что не годную человеческую ветошь: тысячи полторы‑две, не больше. Вообще порядок, работа, зарплата, кормежка по расписанию, а также пусть жестокая, но справедливость на немцев оказывали поистине магическое воздействие. Многие к тому же понимали: далеко не факт, что они все это будут иметь дома, в дотла разоренной стране. Систему эту внедряли, испытывали и совершенствовали совершенно последовательно и сознательно: в некоторых местах вводились элементы самоуправления, так, что немцами, в известных пределах, конечно, управляли немцы. В других им позволяли строить себе жилье по вкусу. Заводить подсобное хозяйство на предмет приварка. По обмену и обобщению опыта начальники лагерей собирались на особые семинары и делились‑таки этим опытом, а для консультации привлекали своих немцев и антифашистов из самой Германии. К Ялте система развилась и усовершенствовалась настолько, что смогла переварить уже сотни тысяч, готовясь проделать то же с миллионами людей.
