— Видите ли, сэр, обочины железных дорог в центральной Европе представляют собой одно гигантское кладбище подвижного состава. Локомотивы, изуродованные до неузнаваемости. Остатки вагонов, сожженных буквально дотла. Все мало‑мальски крупные станции представляют из себя почти нацело стертые с лица земли руины станционных построек и сооружений, опять‑таки перемешанные с неопознаваемыми остатками поездов. Только немцы способны в подобных условиях как‑то поддерживать движение. Беззаботные такие ребята, почти все время смеются. Нам дважды приходилось выскакивать из вагонов и искать спасения… в стороне от полотна. За шесть часов. Затем меняли паровоз, растаскивали вагоны, уносили в сторонку два‑три десятка тел, и все начиналось сначала.
В конце концов нам пришлось добираться по шоссе, поскольку время поджимало. Это оказалось ненамного легче. На восток движутся спешно снимаемые из Франции, Италии, Бельгии войска, а им навстречу, на запад, бредут нескончаемые толпы беженцев. Похоже на то, что население дико, до безумия боится русских. Дело, как мне кажется, не только в пропаганде, а еще в том, что они в глубине души понимают, что натворили и теперь ждут, что им отплатят той же монетой. Поэтому попытки расчистить шоссе сталкиваются с разнообразными проблемами. Чем дальше, тем больше, сэр. Откровенно говоря, последнее время почти постоянно.
— Какого рода проблемы?
— Двоякого. То беженцы отказываются подчиниться командирам линейных частей… Вплоть до попыток броситься под гусеницы танков. Вместе с детьми, сэр. То солдаты отказываются стрелять по толпе и давить ее этими самыми гусеницами. Даже разгонять штыками. Я не упомянул о постоянных бомбежках с воздуха, они просто сами собой разумеются. Иногда — довольно массированные штурмовки и бомбовые удары, иногда — внезапно возникающие на низкой высоте звенья или даже одиночные самолеты. Видите ли, вне зависимости от их количества приходится… рассредотачиваться и залегать. А потом сбрасывать в кювет горящие машины, убирать трупы, помогать раненым. Поэтому основные марши, разумеется, происходят по ночам. Там — свои трудности, и летом ночного времени категорически не хватает. Но мы все‑таки добрались до передовой, в отличие от многих и многих маршевых частей. Я выполнил задание, сэр. Наши части оказались как раз на направлении главного удара Второго Белорусского фронта, и попали под прямой удар Рокоссовского. Последнее время наци, ожидая атаки, оставляют передовую позицию практически пустой, сосредоточив основные силы на второй линии. Русские теперь собирают столько артиллерии, что в противном случае при обстреле первой линии там будут убиты все. Предполагается, что при этом русские будут даром тратить боеприпасы, а джерри удастся уцелеть.
— Звучит, по крайней мере, очень неглупо.
Черчилль с удивлением увидел, что лейтенант, доселе соблюдавший традиционную невозмутимость, в раздражении махнул рукой.
— Полагаю, остроумие подобных выдумок находится где‑то на уровне старых деревенских анекдотов, сэр. Когда мало‑мальски искушенный слушатель смеется не над рассказом, а над рассказчиком. Потому что, так или иначе, первая линия оказывается пустой и плохо защищенной, и русские, имея определенный навык, попросту занимают ее. Такого рода хитрости — оружие слабых, оно не может быть таким уж эффективным, сэр. Несколько мешает, но ничего не решает, и все сводится к еще нескольким сотням метров, отданным без боя. Дело в том, что я настоял на своем пребывании в передовой линии укреплений. Этот их Килвински честно меня отговаривал…
Еще где‑то двое суток тому назад среди бойцов на передовой впервые прозвучали слова: «Серая Нечисть». Когда обстановка на фронте далека от благоприятной, слухи среди фронтовиков носят характер летучей вирусной инфекции. Те, кто не знали значения термина, по молодости или по причине того, что до сих пор служили в тех краях, где ни о чем подобное не говорили и не слыхивали, спрашивали, и ветераны с удовольствием делились с желторотиками жуткими подробностями, все, как обычно. Вот только беда была в том, что старослужащие, услыхав про «Серую Нечисть» или «Серую Свору», пугались еще больше, Адриан Уоллес видел, как у них буквально мертвели лица. Он обратился с тем же «новичковым» вопросом к опекавшему его Килвински, но тот вовсе не спешил ответить.
— Не знаю точно, Фихте, — ответил он после паузы, — слишком редко бывал на Восточном фронте. Говорят, что какие‑то части сплошь из малолетних преступников. Ничего, якобы, не боятся и страшно жестоки. Утверждают также, будто их появление — верный знак скорого начала горячих событий, и что в полосе их удара не выживают… По‑моему обычные легенды о непобедимых войсках. Сколько я их слышал, сколько видел, и могу сказать одно: все смертны, если как следует прицелиться.
— Не, — степенно покачал головой Серенька, — я никаким летчиком не буду. Я на 63‑й завод пойду. Сначала рабочим, потом — техником. А потом в инженеры выйду. Не, точно. Че смеешься‑то? Вот ка‑ак дам сейчас!
— Ладно тебе, — вздохнула Дарья Степановна, — пошли уже.
