«Вступая в контакт с специальными службами САСШ без ведома руководства, я не планировал с самого начала каких-либо покушений на руководство партии и правительства СССР, равно как и свержения советского строя и реставрации капитализма. Признаюсь в том, что превысил свои служебные полномочия под влиянием развившихся у меня в последние годы чувства безнаказанности и самонадеянности, переходящей в зазнайство, а также привычки к самоуправству. Тем самым я совершил ошибку, имевшую тяжелые последствия. На данный контакт я пошел в расчете получить сведения, которые помогли бы мне укрепить и повысить мое служебное положение. Эти мои надежды не оправдались, в ходе контакта были получены провокационные измышления относительно измены ряда высших офицеров Красной Армии, носящие характер грубой фальшивки, причем произошла утечка такого рода лживых сведений, что ввело в заблуждение руководство вооруженных сил, Генерального Штаба и прочих оборонных ведомств и привело к волнениям в офицерском корпусе…»
Как бы правдиво ни пытался он объяснить свои действия, объяснения эти все равно выглядели жалко и даже наивно, как ложь второклассника, пытающегося скрыть двойку от папаши с ремнем.
«Никаких обещаний в плане послевоенных уступок союзникам со стороны СССР мною или моим представителем, гр. Ребровым не делалось, и сам формат контакта не позволял сделать ничего подобного. Равным образом контрагенты, представленные в ходе встречи А.У. Даллесом, не требовали каких-либо прямо подрывных действий внутри СССР и, соответственно, не обещали никакого вознаграждения в какой бы то ни было форме…»
— Вот я в своей жизни повидал довольно-таки много разных гадов. Предателей, вредителей, двурушников всех мастей. Думал, уже ничем не удивишь. А вот теперь гляжу на тебя, и не то, что удивляюсь, а прямо-таки себе не верю. Ну что ты изворачиваешься, гнида? И как только не надоест, ей-богу. Имей ввиду: твой сообщник Маслов арестован и уже дает показания. Сам явился с повинной, потому что даже этот шкурник не смог выдержать твоих мерзостей… Ну чем, какими словами ты можешь объяснить свой приказ разбомбить Куйбышевский обком Партии? Какие оправдания будешь искать, а?
Надо сказать, тут он без ошибки попадал в самое болезненное место, потому что писать словесные объяснения того, что и объяснить-то никак нельзя, было до крайности мучительно. Кто другой назвал бы это пыткой, но Лаврентий Павлович таких сравнений не делал хотя бы для того, чтобы не гневить Бога. Слишком хорошо знал, что такое пытка НАСТОЯЩАЯ. И какая ерунда, в сравнении с ней, нынешние неудобства. Да вообще — что угодно. По ходу допроса тон следователя, сама манера общения его, постепенно менялись. Видимо, в скором времени предстояло что-то иное, какой-то новый этап.
«Имея все основания ожидать самого сурового наказания и желая избегнуть кары, я впал в самую позорную панику, совершенно помрачившую мой рассудок. От страха и отчаяния мной овладела ложная надежда, что я смогу сохранить свою презренную жизнь ценой массового убийства высшего партийного, военного и хозяйственного руководства страны, включая Верховного Главнокомандующего и председателя СНК товарища Сталина. Тяжесть совершенного преступления я осознаю в полной мере, на снисхождение не рассчитываю и готов к любой, даже самой тяжелой каре. Тем не менее, делая это полностью признательное заявление, продолжаю утверждать, что не испытываю ненависти к Советскому строю, делу Ленина-Сталина, и не имел сознательного намерения причинить какой-либо вред своей Родине. Также не испытываю личной вражды и неприязни ни к одному из лиц, подвергнутых мною опасности…»
— Ну все, гражданин, фамилию которого мне не хочется называть. Больше мы с тобой не увидимся.
Следователь аккуратно, в одному ему понятном порядке переложил бумажки в толстой папке, закрыл ее, и аккуратно, на бантик, завязал матерчатые тесемки. Закурил, лицо его расслабилось, словно сбросив маску злобного шута, каковым он, по сути, БЫЛ все эти дни, и стало почти нормальным.
— … И вот что интересно: расстаемся, — а я и не знаю, что тебе сказать. «До свиданья» — слишком зло, потому как не увидимся. «Прощай» — так на хер мне твое, прости Господи, прощение не сдалось. «Всего доброго» — даже как-то слишком, потому что ничего хорошего тебя не ждет совершенно точно. И то сказать, — зачем говорить хоть что-то бывшему человеку?
Серое, какое-то пористое лицо, короткие, будто не успевшие отрасти волосы, черные и с сильной проседью. Не поймешь — какой возраст, от тридцати пяти и до пятидесяти. Невзирая на плохое зрение, за эти бесконечные дни и часы Лаврентий Павлович успел досконально изучить внешность и привычки своего насильственного собеседника.
— Шьто, — вдруг, даже для себя неожиданно проговорил он сиплым голосом, — назад отправят? Или и впрямь дали искупить?
