Сам сброс ощущался как мягкий толчок, после чего все тело пронизало особое ощущение свободного падения, невесомости. Тоже, как обычно. После томительной паузы, занявшей несколько секунд, пилот с облегчением услыхал тяжелый, раскатистый грохот твердотопливного доразгонного блока, а невесомость сменилась мягким, липким грузом не слишком сильной, но непривычно длительной перегрузки. Тоже, в общем, как обычно, он пробовал и это.
Чего он только не пробовал. В том числе и «пороховые» ускорители первых сверхзвуковых машин с их мизерными крылышками. И сами машины тоже довелось. И экспериментальные ракетопланы с их страшной, рваной, почти непереносимой динамикой. Пожалуй, летчики-испытатели нигде и никогда, даже в предвоенные годы, не жили еще такой наполненной, такой напряженной жизнью, как в это время. В еще большей мере это относилось к нему, потому что он считался одним из лучших, и поэтому наиболее востребованных. С одной стороны, — деньги, награды, звания, негромкая, но дорогая слава среди людей понимающих. С другой — полеты на кошмарных, критических конструкциях, к которым подходить-то страшно было, не то, что летать на них. Вот только нравились ему — обе стороны! И то, и другое! И еще неизвестно, что больше.
Между тем скорость росла. Судя по приборам, она вообще достигла критического значения, но он выждал и еще какие-то секунды, чтобы ускоритель отдал все, и сбросил его ровно в тот момент, когда он из ускорителя готовился стать балластом. К этому моменту звуковой барьер остался далеко позади, и в дело пора было вступать неизвестному науке зверю…
Пронизал всю конструкцию, встряхнул его тело необычайно короткий, отрывистый удар, немедленно повторившийся снова. Амет-хан не успел всерьез встревожиться, когда серия жестких, как удар бича, щелчков, учащаясь, слилась в пронзительную, нестерпимую вибрацию. Потом исчезла, ушла за пределы ощутимого и она, а на пилота снова навалилось ускорение, и в ЦУП-е услыхали долгожданный голос с едва заметным акцентом. Те, кому довелось слышать, утверждали, что — удивленный голос.
— Кажется, поехали…
Семен Алексеевич напутствовал его последним, перед самым полетом. Пилоту понравилось, что конструктор оказался чуть ли ни единственным, кто смотрел на него без скрытой жалости, как обыкновенно смотрят на безнадежно больного, и говорил по делу:
— Если, тьфу-тьфу, все вдруг пойдет нормально и эта штука заработает, — лезь вверх. Сам сообразишь, под каким углом, хотя таблицу с расчетными рекомендациями все-таки выучи… Никто же ничего не знает, гасить эту твою чертову печку — дополнительный риск, поэтому дай агрегату спалить горючее, а тем временем лезь вверх! Меньше перегреешься, а заодно не дашь утащить себя неизвестно — куда, потому что, говорю же, никто ничего не знает…
Милая особенность этого двигателя состояла в том, что способов толком проверить его на стенде не существовало. Сделать, к примеру, гиперзвуковую аэродинамическую трубу, являлось еще более сложной научно-технической задачей, чем создание самого двигателя. Примерно как с атомной бомбой.
Минута шла за минутой, а он и не думал прекращать работу. Ускорение никуда не девалось, и скорость непрерывно росла. Подсознательно пилот ждал чего-то подобного графику ракетоплана, но того хватало на несколько десятков секунд. Он увеличивал угол атаки, но у этого приема имелись свои ограничения: агрегат, из которого со временем должен был вылупиться ракетный снаряд, несколько уступал по маневренности «Як — 3С». То, что сейчас окружало машину в полете, мало отличалось от пустоты, но, однако же, на скорости три — двадцать три километра в секунду, даже этот воздух имел твердость каменной стены. И, тем более, он сохранял способность поддерживать работу двигателя. В восемь-тридцать утра по местному времени небо над его головой стало уже совсем черным, но острый, как шило, нос машины по-прежнему указывал вверх, а топливо пока что и не думало заканчиваться.
— … И вот еще что: твоя жизнь важнее всего в любом случае. Если эта штука пролетит хоть сколько-нибудь своим ходом, а ты уцелеешь, — это победа. Даже если все остальное вдребезги — все равно. Если вместе с тобой спасется и маршевый двигатель, то победа безоговорочная. Нам уже многое стало ясно, и за год — полтора мы сделаем двигатель многорежимным. Но могу только повторить: если будут хоть малейшие сомнения, — сбрасывай двигательный блок. Глядишь, эта их парашютная система и сработает…
