— Он говорит, что без всякой охоты согласился работать на победителей, считая, что жизнь его, в значительной мере, кончена. Что пошел на это после долгих сомнений и взвесив… короче, взвесив все «за» и «против», после того, как ему пообещали возможность облегчить судьбу ряда достойных людей. Тем не менее, взяв на себя обязательства, он предполагал выполнять их со всей добросовестностью, потому что только это совпадает с его представлениями о чести. Больше у него ничего не осталось. Так… Поэтому он вынужден со всей определенностью заявить, что требования присутствующего здесь чиновника из Москвы совершенно безграмотны и бессмысленны, а выполнение их прямо разрушительно. Помимо бесцельной растраты огромных средств это обещает принести невосполнимый вред в самой ближайшей перспективе. Такой, который ставит на грань краха весь план создания новой сельскохозяйственной провинции. Что даже зерно с уже обработанной земли осенью негде будет хранить, и нужны экстраординарные меры для того, чтобы подготовить необходимые мощности по его обработке. Говорит, что если вспахать этой весной еще столько же земли, то убирать хлеб будет просто некому, и он уйдет под снег, не говоря уже о том, что зерно останется не обработанным… Кстати, он просит объяснить ему, что такое «почин»?
— Слушайте, да кто он такой, этот немчура? Что он вообще тут делает? Кто ему слово-то давал?!
Представитель Центра говорил горячо, с искренним возмущением, брызгая слюной. Только что рубаху на груди не рвал, та эпоха все-таки прошла. Немец хранил на лице выражение полного бесстрастия, только побледнел немного да дернул крылом породистого носа. А товарищ Апанасенко только чуть приподнял сосредоточенный взгляд от красной скатерти и сказал ровным голосом, совсем негромко, так что надо было напрячься, чтобы услышать.
— Давайте дослушаем. Э-э… друг друга мы всегда успеем выслушать.
И все, включая представителя, по какой-то причине замолкли. Немец, соответственно, продолжил. Говорил аж минут пятнадцать и успел сказать все самое существенное. И про то, что самые распространенные способы обработки земли, очевидно плохо подходят для здешних условий, надо в ближайшие год-два подобрать что-то более подходящее, — приблизительно сказал, что именно, — иначе вся пашня будет непоправимо заражена сорняками, превратится в то, что американцы называют «бэдлэнд», загубленные угодья. И про эрозию. Про то, что целесообразнее перерабатывать зерно на месте, а перевозить муку, крупу и, в дальнейшем, возможно даже макаронные изделия. О том, что: «Массовое производство товарного зерна само по себе предполагает откорм скота, как неотъемлемую часть производственного цикла» — потому как «медленный» азот, понимать надо. И многое другое. В том числе про то, что: «Если уж благоприятные отчеты совершенно необходимы, то следует подсказать руководству, какие именно показатели являются по-настоящему важными, не по видимости, а по сути, чтобы спрос не провоцировал карьерных чиновников на разрушительные инициативы». Убивало то, что говорил он все это совершенно спокойно, открыто, не догадываясь, что многие вещи, о которых здесь знают все, при этом вовсе не предназначены для того, чтобы их называли своими именами в официальной обстановке. Именно то, что называется, неприличны. Собственно, и он делал именно то, что отличает чужака в любом обществе. Может быть, как раз то, для чего вообще бывают нужны чужаки.
— В заключение хочет сказать, что прежде общался с присутствующими здесь экспертами по сельскому хозяйству и агрономии, и они произвели на него впечатление вполне компетентных, грамотных и опытных специалистов, которые хорошо знают буквально все, что он сейчас изложил. Поэтому ему совершенно непонятно, почему они до сих пор не довели эти прописные истины до своего руководства.
— Спасибо. — Проговорил Апанасенко тем же ровным голосом. — Думаю, мы отпустим поселенца Эшенбаха? Можете быть свободны…
— Ф-у-у… аж дышать легче стало… Вот ведь в-вражина!!! Поди, эсэс какой-нибудь, из фон-баронов, по морде видать! Вот веришь-нет, как лай ихний, фашистский, услышу, так в голове ровно зуд какой!
— У фронтовиков, — чуть заметно, вроде как с пониманием, кивнул головой генерал, — такое не редкость.
Дело в том, что товарищу Апанасенко было доподлинно известно, где именно служил во время войны товарищ Потресов вместо фронта. Равно как и о том, что это знают и остальные собравшиеся. Тот — прервал свою пламенную эскападу, а Иосиф Родионович поднял глаза на тех самых «экспертов». Проговорил, тем же бесцветным, ничего не выражающим тоном, с расстановкой:
— Он — дело говорил? Отвечайте. Вот вы, например…
Названный — поднялся, как будто пристальный взгляд генерала приподнял его со стула. Медленно залился краской.
— Ну, в общем… По науке примерно так и есть… Если по науке-то…
— «Примерно», — или «так»?! Отвечайте.
— Так. Я к тому, что он не все перечислил. На все времени не хватило…
