Пока Апанасенко слушал его, лицо его постепенно наливалось дурной кровью, грубой, как свекольный сок, краснотой, ничего общего не имевшей с приятным румянцем агронома.
— А какого ж тогда х…, вы, б…, молчали!? — Рявкнул он, наконец, с давно позабытом было, сокрушительным бешенством. — Языки в жопу з-засунули и там забыли?
Он замолчал, резко вдохнул и выдохнул, успокаиваясь.
— Прошу простить, товарищи, за поганые слова. Оправдания нет, а больше никогда не повторится. Только заместо них скажу другие, на мой вкус, — так похуже. Знаете, как эти, — он указал на дверь вроде как вслед ушедшему немцу, и его поняли все собравшиеся, — нас называли? «Унтерменьшами». Переводится вроде как «недочеловек», но и еще погаже. Это не так, хрен они нас поняли, это они ошиблись, на свою голову. Беда только в том, что мне, вот сейчас, понятно, какой повод они имели, чтоб прилепить к нам эту кличку. Потому что повод-то есть. Вот этот самый. Язык… в известном месте и глазки опустить, лишь бы только начальство не расстроить.
— Так у нас и начальство такое. — Осторожно проговорил кто-то вполголоса, не поднимаясь. — Чуть что не по нем, — вожжа под хвост и разбираться не будет. В бараний рог, каленым железом, и никто не заступится. За одно слово можно всю жизнь себе испортить. Вроде как «волчий билет» получается. А другого начальства у нас, почитай, нету. Вы и сами-то…
— Сказал же, — виноват. Приму взыскание по партийной линии. И то сказать, пора начинать думать. Ну а с вас, уж не взыщите, другой ответ. Все, что немец сказал и все, чего сказать не успел, вы изложите в подробном докладе в Комитет. И мне на стол. Буду, х-хе, стиль править. От лишних закруглений. И вы, — он поднял голову на Потресова, — вот вы, товарищ. Кто именно вас откомандировал сюда? С какими полномочиями, конкретно? Кто автор этой… этой инициативы? В связи с чем вашу кандидатуру сочли наиболее подходящей? Почему решили, что вы вообще подходите?
«Одно из главных впечатлений после переезда, — безмерность расстояний. Это, пожалуй, самое точное слово, — не было меры, не за что зацепиться взгляду. Дома сделаешь сотню шагов — и все придешь хоть куда-нибудь. Не туда, куда шел, а просто куда-то, к соседскому огороду, с детства знакомому малиннику, к роще, пруду, свернул на тропинку — все новый вид. Не то здесь: куда бы ни шел, — вот хоть поперек поля, которое сам же пахал в прошлом году, — а все кажется, что перебираешь ногами на месте, никуда не движешься. Идешь часами, а мета, которую назначил себе, и не приближается вовсе, ровно тебя к этой степи пришпилили, ей-богу. И неважно, в горах ты или посреди голой степи: в степи понятно — ни конца, ни краю, а гора, кажется, вот она, рукой достать, — а на самом деле, сколь ни иди, а она все ни с места.
Все не как дома, все другое, иной мир. Ребятишкам, кто тут родился, кого малыми привезли родители, понятно, как так и надо, гойцали целыми днями, а нам, которые взрослые, привыкнуть было трудно, даже молодым. Тут быстро начинаешь осознавать, что собственные ноги — неважное, почти вовсе непригодное средство передвижения для здешних мест. То-то староселы, потомки тех, еще Столыпинских, переселенцев, норовили осесть в каком-никаком, но углу. В излучине речки, у склона горы, в степной, густо поросшей разнотравьем балке — неважно. Иначе так и будешь катиться без конца и краю, за горизонт. А еще, спустя самое малое время, начинали ценить резвых скакунов не меньше, чем местные кочевники. Ну, мы-то, — мы все-таки были другие, дети совсем иного времени. Чуть ни поголовно знали толк в железе и моторах, хотя в седле держаться умели кто с четырех лет, а кто и раньше. Изворачивались, как могли, во многом себе отказывали, а колеса, какие-никакие, приобретали. Без них, года через два-три, — и не мужик ты вовсе, а так, за второй сорт. Что ни возьми, — а все людям кланяться. И мы сами, и пацаны совсем, по тринадцать-пятнадцать лет, норовили прибиться к МТС, там можно было, мало-помалу, наделать деталей, а потом собрать какой-нибудь транспорт. Такие, доложу вам, умельцы вырастали, не хуже того Левши! А что? Было это. Из слова песни не выкинешь. Да и ни к чему: ты стоишь за общество — общество стоит за тебя, а стыда нет ни в какой работе».
