К счастью, Одрис предвидела реакцию Хью на известие о том, что он вскоре станет счастливым отцом, — трубить общий сбор, седлать коней и опрометью мчаться в Джернейв. Ее двусмысленное запрещение делать это и напоминание о гобелене, на котором изображен единорог, в клочья разносящий Джернейв, укротили на время пыл возлюбленного, но на ее голову обрушился целый водопад писем, посвященных одной и той же теме — здоровью и безопасности ее и их ребенка; даже Ральф строчил длиннющие послания, умоляя больше есть и больше отдыхать, двигаться как можно осторожнее и избегать всего, что могло бы повредить ей и плоду. Одрис, вздохнув, подумала о простолюдинках, которые днями напролет гнули спину на полях, о тете Эдит, которая неутомимо таскала огромный живот, когда вынашивала последнюю дочь — ту самую малышку, которая умерла потом от чумы, как и было предсказано на первом из смертных гобеленов Одрис, — все они вплоть до самого разрешения от бремени работали, не покладая рук. Ошеломленная этой лавиной, она в ответах на первые письма ограничивалась умеренными протестами, затем писала нечто совершенно бессвязное и бессмысленное, пытаясь приструнить неуемных советчиков, наконец, перестала вообще обращать внимание на то, что считала типично мужским невежеством. Однако, подумала она с сердитой улыбкой, странно, что у бедной лошади Мореля не износились копыта, с такой частотой и скоростью носилась она из Джернейва в Ратссон и обратно. Правда, Одрис не могла признать, что настойчивое требование Хью ехать не иначе, как под охраной отряда хорошо вооруженных латников, имело веские причины. Хотя шотландцы были разбиты в пух и прах в конце ноября, вскоре после того, как король Стефан вернулся из Нормандии, и оказались отброшенными за пределы королевства, Южная Шотландия горела жаждой мести и реванша. Ходили слухи, что король Дэвид готовится к новому набегу, но ведь нет никаких оснований полагать, думала Одрис, что это случится именно сейчас, когда она скачет в Ратссон. Как и все прочие, шотландцы теперь по уши были заняты весенним севом. Вряд ли они тронутся с места, прежде чем зерно ляжет в землю, если шотландцы вообще, конечно, собираются воевать, но охрана от нападения мелких разбойничьих шаек, несомненно, требовалась, поскольку Ратссон располагался намного ближе к границе, чем Джернейв. Одрис зябко поежилась и попыталась сменить эту опасную тему размышлений на более приятную. Она вспомнила Мореля, который много раз и без всяких осложнений испытывал судьбу на дороге, связывавшей Джернейв с Ратссоном, и невольно улыбнулась. Так или иначе, результат этих многочисленных вояжей Мореля был налицо. Мало-помалу, одно за другим, основная часть ее гардероба, все драгоценности, гобелены с единорогом, мотки пряжи, готовые веретена и прочие ткацкие припасы переместились в Ратссон. Она, к сожалению, не смогла прихватить с собой ткацкий станок, но это ее меньше всего тревожило: собрать новый, руководствуясь ее указаниями, будет совсем не трудно. Сложнее представляется организовать прядение и окраску шерсти, потребуется время, чтобы подыскать более или менее опытную мастерицу или обучить смышленую девушку соответствующим премудростям.
Безмятежная радость, которую она испытывала всегда, когда думала о том, что может заниматься своим любимым делом в любом месте, куда бы не забросила ее судьба, омрачилась вдруг недоумением по поводу одного загадочного обстоятельства. По разработанному ею плану она собиралась отправиться точно на север по направлению к Ратссону, где у Адриановой стены ее должен был ждать Морель с отрядом охраны. Конечно, охрана, на которую она согласилась, не имела ничего общего с той свитой, которую предлагали послать Хью и Ральф. Они составили длиннющий, почти бесконечный список того, что должно было обеспечить ей наибольшую комфортность: повозка с периной и лекарем, конные носилки (опять же с лекарем), ручные носилки (Одрис вполне резонно возражала, что предпочитает спокойно ехать на собственной лошади, сызмальства приученной к иноходи, а не трястись в повозке и носилках, набивая синяки и шишки на каждом ухабе или повороте), множество женщин всех возрастов, которые должны были ей услуживать, а также… Одрис поймала себя на мысли, что не помнит, чем заканчивался тот безрассудный список. Она пожалела, что не сохранила его, чтобы посмеяться над Хью позже, когда он увидит, как легко переносит она тяготы путешествия, да и пергамент был безумно дорог, и они использовали в переписке одни и те же его свитки, каждый раз соскребывая и смывая прочитанные тексты.
