В конце концов она сама отправилась к Морелю, чтобы отослать его к Хью с ответом на словах, а не на пергаменте. Речная долина насквозь продувалась свежим восточным ветром, и Одрис, пока ехала, изрядно продрогла, поэтому она, вместо того, чтобы вызвать слугу Хью наружу, решила войти к нему в дом, хотя терпеть не могла вони и затхлости, характерных для большинства жилищ простолюдинов. Внутри действительно было не продохнуть от дыма, клубившегося над очагом, расположенным посреди помещения, однако домишко Мореля оказался более опрятным и лучше меблированным, чем иные йоменские хижины. В нем была настоящая кровать, возвышавшаяся рядом с дверью пристроенного к дому хлева, в котором содержался домашний скот, а у противоположной стены, в углу, стояли еще два ложа поменьше и валялась на полу охапка соломы, служившая, вероятно, кому-то из домочадцев постелью. У очага стояли несколько неказистых стульев и кресло, с которого едва она переступила порог жилища, вскочил на ноги сам Морель.
Хозяин, запинаясь от волнения и робости, с трудом нашел слова, чтобы выразить радость, доставленную ему ее приходом, но, прежде чем Одрис сумела придумать благовидный предлог для объяснения своего вторжения, где-то за кроватью басовито и бодро возопил ребенок, разбуженный, вероятно, громкими голосами. Мария, наклонившись над очагом, прилежно помешивала некое варево, кипевшее в закопченном котле, немедленно поспешила к малышу, подхватив его на руки, и прижала к груди, предоставляя в его распоряжение лучшее из возможных успокоительных средств.
— Мой внук, — гордо заявил Морель, сообщая гостье о том, о чем она и сама уже догадалась.
— Боже, храни его таким же крепким и здоровым, каким он, судя по голосу, чувствует себя сейчас, — ответила Одрис, припомнив свое обещание помочь Марии при родах, она повернулась к молодой матери и сказала:
— Я рада видеть, что у тебя с ним все благополучно закончилось. Можно, я взгляну на него?
Мария пересекла комнату, чтобы показать Одрис свое сокровище, которое перестало орать в тот самый момент, когда мать взяла его на руки. Ее лицо просияло от счастья и радости, когда Одрис осторожно дотронулась пальцем до щечки ребенка.
— Выскочил сам собою, я и ахнуть не успела, — сказала Мария, поощренная и взволнованная интересом, проявленным наследницей Джернейва к ней и ее отпрыску. — Он умница, не заставил меня долго страдать. Вот когда я его таскала в животе, пришлось помучиться, а еще эта постоянная слабость, тошнота! Я удивляюсь, как вообще его не скинула.
Одрис повезло, что ее лицо было опущено вниз, к ребенку, который радостно гулькал и тянул к ней ручонки, привлеченный, видимо, отблесками огня, плясавшими в одной из ее сережек, иначе выражение, мелькнувшее на нем, на этом самом лице — сузившиеся вдруг глаза, дрогнувшие в немом изумлении губы — испугало бы ее до смерти и заставило позже серьезно задуматься. В следующее мгновение Одрис тихо рассмеялась и наклонилась вперед, целуя страстно ребенка и приговаривая:
— Благословляю тебя, дитя! Благословляю!
Ликование, звучавшее в голосе Одрис и озарявшее ее лицо, безмерно порадовало Марию, хотя она совершенно неправильно истолковала его причину, считая ее связанной со своим чадом. На самом деле Одрис в ту минуту думала только о себе, беспричинная тоска, слабость, тошнота — она столько раз наблюдала эти симптомы у других женщин, но так и не догадалась примерить их к себе. У нее будет ребенок!
Улыбнувшись еще раз Марии и ее сыну, Одрис повернулась к Морелю и сказала:
— У меня нет пока письма для твоего хозяина, но я хочу, чтобы ты немедленно отправился к нему и заверил — со мною все в порядке. Я боюсь, что он обеспокоен столь долгим твоим отсутствием. Скажи ему, что я ничего не стала писать потому, что огромная радость и надежда переполняет мое сердце, но мне потребуется время, чтобы сообщить ему нечто более важное.
Одрис поспешила наружу, не дожидаясь ответа Мореля, потому что знала — он спросит о том же, о чем будет допытываться у него хозяин: когда ему, Хью, можно будет приехать. Чтобы ответить на этот вопрос, она должна избавиться от всяких сомнений, хотя, пока она возвращалась в замок, этих сомнений оставалось все меньше и меньше — Одрис припомнила, что в последний раз исходила кровью где-то во второй неделе октября, как раз перед тем, как отправилась в Ньюкасл. Фрита подтвердила это, показав на пальцах сколько дней прошло с тех пор, когда она в последний раз стирала окровавленное белье своей госпожи, и Одрис, взвизгнув от неуемной радости, пала на колени, чтобы вознести хвалу Господу и в особенности святой заступнице Хью — Божьей матери.
