— Одрис! — прервала ее Эдит. — Не испытывай моего терпения. Сэр Хью провел в пути много дней среди пыли и грязи. Он захочет вымыться. Все готово, и слуги ожидают его. Я просила тебя выйти.
Краска залила щеки Одрис. Она бросила взгляд на Хью, повернулась и выбежала. Эдит пристально посмотрела ей вслед. Она была поражена реакцией Одрис, ее поведение не поддавалось никакой критике. Когда Эдит обернулась и посмотрела на Хью, он уже привел в порядок свои чувства и мог их контролировать. Голова все еще кружилась от просьбы сэра Оливера сопровождать Одрис в ее прогулках. Но он чувствовал, что это продлится недолго, и ее дядя попытается прекратить их. В то же время она сама постоянно наносила ему удары. Во-первых, поддразнивала его, когда он согласился сопровождать ее. Но это было и не удивительно. Одрис точно знала, что сэр Оливер собирается попросить его об этом. Хью тешил себя мыслью, что она как-то вынудила своего дядю сказать это. И еще взгляд, который она ему подарила, когда, краснея, выбегала из зала. Она, как молодая кобыла, которая покусывает и подталкивает жеребца, а затем убегает.
Леди Эдит жестом пригласила следовать за ней, и Хью шел, смутно понимая и едва слыша, как она что-то говорила об игривости и неосторожности Одрис. Он, конечно же, не знал, что, обычно молчаливая леди, сейчас говорила больше и громче.
— Она, как ребенок, — заключила Эдит, наконец, и провела его в комнату, которая была специально приготовлена. — Это потому, что ей не приходилось еще заботиться о муже, детях, вести хозяйство. Я надеюсь, что вы поняли ее правильно. Это было не больше, чем вежливость.
— Миледи, я не заблуждаюсь на счет того, что имела в виду демуазель Одрис, — заверил ее Хью. Его лицо не выражало никаких эмоций. — Бруно очень много рассказывал мне о ней.
— Ах, — воскликнула Эдит. Она почувствовала, что все встало на свои места. — Но, если Одрис узнает, что Бруно — ваш друг, она к вам привяжется и будет обращаться с вами, как со своей собственностью. Она просто боготворит Бруно и превозносит его над всеми окружающими.
Хью не ответил на этот намек. Он никогда не лгал. Должно быть, все сказанное им ввело ее в заблуждение. Но они оба были правы. Между тем согласие с тем, что Эдит ему сказала, уже означало ложь, а ее объяснение странного поведения Одрис убеждало Хью, что опасения по поводу того, что он не понимал Одрис, были не напрасными. Ведь на самом деле ее поступки были противоположны ее словам. Они производили впечатление чего-то необъяснимого, и Хью не был уверен, что она так благосклонно относилась к нему только потому, что он был другом Бруно.
Но сейчас Хью хотел быть подальше от кого бы то ни было, особенно от тех, с кем нужно быть учтивым. Ему не хотелось ни с кем разговаривать. Не хотелось ему и думать, что делать с Одрис. В голове была полная неразбериха, которая могла оказать плохую услугу. А кроме того, в течение последних двух суток он не мог думать почти ни о чем другом, но так и не пришел к какому-либо решению. Поэтому Хью вздохнул с облегчением, когда леди Эдит не вошла за ним в комнату, в которой у небольшого камина стояла лохань с водой, от которой шел пар. У леди Эдит не было необходимости сопровождать его. Он не был ни графом, ни принцем, которым она сама прислуживала в знак своего почтения. А для простого рыцаря то внимание, которое оказали ему слуги, и предложение вымыться были проявлением учтивости.
Но Хью был удивлен неестественно бурным приемом, оказанным ему сэром Оливером. Выбросив все мысли из головы, он с удовольствием оглядел комнату, в которой будет жить целую неделю. У него никогда прежде не было такой комнаты, если не считать того, что в этой комнате он уже провел ночь в свой последний приезд в Джернейв. Только тогда он был так далек от того, чтобы замечать окружающие его вещи. Конечно, ему были знакомы те небольшие комнаты, которые находились за толстыми стенами башни. Эта почти не отличалась от остальных. Она освещалась только светом, проникающим в открытую дверь в переднюю, где было окно, выходящее во двор замка, а на стенах крепились смоляные факелы.
В комнату была внесена широкая скамья и две бараньи шкуры, которые служили матрасом. Скамья стояла напротив двери. У стены, отделявшей комнату от зала, был расположен сундук, а рядом с ним табурет. В стене, выходящей во двор замка, был встроен камин, над которым была щель для выхода дыма. В камине на плоских каменных плитах ярко горел небольшой огонь. Какая роскошь! Он продвигался дальше, рассматривая комнату. По сравнению с залом, она была теплее, уютнее и светлее. И как бы то ни было, у Хью никогда еще не было собственной лохани. В Хелмсли он мылся в общем строении, предназначенном для этих целей, где он и его друзья окатывали друг друга водой из бадьи. Посмотрев на лохань, Хью на мгновение засомневался, а поместится ли он там. Поднимающийся пар указывал, что вода была теплая. Рядом с лоханью лежала согретая у огня материя для вытирания. И все это убедило Хью, что всю эту роскошь нужно обязательно испытать.
