Когда сэр Оливер выжал из гостя все новости, представлявшие интерес и для остальных, он начал расспрашивать о событиях, происшедших при осаде Эксетера, не оставляя без внимания вопросы о том, какое оружие и какая тактика там применялись; интересовался он этим постольку, поскольку не желал пропустить какие-нибудь новые способы ведения военных действий, упоминавшихся ранее в рассказе Хью. Когда эта тема была исчерпана, он завел разговор о действиях самого Хью, требуя описания возглавляемых им атак и обращенных в бегство вылазок врага буквально до отдельных поединков. Интерес, который проявлял сэр Оливер, касался очень специфических подробностей, но Хью отвечал без запинки, не заботясь о том, что его могут обвинить в хвастовстве.
Как это ни странно, но Хью и Одрис испытывали скорее чрезвычайное удовольствие, чем нетерпение от вмешательства сэра Оливера. Одрис чувствовала тепло и дрожь возбуждения каждый раз, когда ее пальцы скользили по губам Хью, поднося лакомый кусочек. Эти чувства вызывали сильное волнение и усиливались, когда, склонившись, чтобы положить ему в рот еду, она грудью или рукой задевала его руку.
Для Хью ее активность была в равной степени и приятно возбуждающей, и забавной, так как он заметил одобрение со стороны сэра Оливера. Да он и не чувствовал вины, даром что пылкое, все пожирающее чувство физического возбуждения вызвало у него благодарность за то, что он сидит со скатертью на коленях, а также за то, что ему не надо было поднимать ее при необходимости вытереть руки. Это возбуждение было истинным наслаждением. Хью не испытывал похотливых позывов завладеть Одрис. Он без труда сосредоточивался на вопросах сэра Оливера и на своих ответах. Единственная трудность для него состояла в желании удержаться от громкого смеха, оттого что он был полон искренней радости.
Вскоре после окончания вечерней трапезы Хью и Одрис расстались без тени сожаления. Перед тем как Хью приподнял руку Одрис для поцелуя, отдавая дань обычной галантности, их глаза встретились. Этого было достаточно, чтобы сказать друг другу все, что хотелось. Каждым было дано воспринять обещание радостной встречи без суеты и страха. У них будет неделя, целая драгоценная неделя.
Естественно, что в следующие два дня, когда Хью сопровождал Тарстена и его кортеж из Дарема в Хексем, жара спала. И оба дня лил дождь, что делало их путешествие невыносимо долгим. У Хью было достаточно времени, и он, заставляя себя не спать, беспокойно размышлял. Он искал ответа на вопрос, правильно ли понял поведение Одрис. И, если он понял его хорошо, то не обманывал ли он самого себя? Но каждый раз, когда вспоминал слова Одрис о кобыле и позже ее замечание о том, что она не может предвидеть своих поступков, то чувствовал ответное волнение в теле и спрашивал себя, как он должен будет поступить, если вдруг ее намерения станут такими же, как у кобылы. Вдали от нее Хью не был так уже уверен в том, что его желания были чистыми.
У Одрис не было таких тревог. Простившись с Хью, она вышла из зала и направилась к себе в башню. Войдя в комнату, она увидела, что нити на ткацком станке были натянуты, как и положено, и начала ткать. Великолепная канва, в которой сочетались голубой и серебряный тона, была закончена к ночи. Когда Хью вернулся к вечеру следующего дня, трава и основания деревьев на лесной опушке, ноги и подол девичьего платья и раздвоенные серебряные копыта единорога были уже сотканы
Услышав голос Хью, отвечающего на приветствие стражи, она не подбежала к окну, что сделала бы два дня назад, а только улыбнулась и продолжала вращать веретено, пока не закончилась нить.
И все же выражение ее лица окончательно подтвердило догадку Фриты, что этот странный рыжеволосый рыцарь стал объектом внимания ее хозяйки. Фрита была немая, но она не была ни глухой, ни глупой и никогда не забывала то, что когда-либо рассказывала ей Одрис. Она хорошо помнила разговор между хозяйкой и ее сводным братом Бруно об Иакове и о том, как тот мучительно долго добивался женщины, которую выбрал. Тогда она поняла, что нужно было ее хозяйке от этого мужчины. Она видела, какой радостью сияло лицо госпожи, когда та прокалывала ткань иглой, сидя у ткацкого станка. Это была радость неизбежная, непреодолимая, полная, которой нельзя было ее лишить. Еще раньше госпожа говорила, что она ни за что не выйдет замуж, пока жив сэр Оливер, и Фрита хотела бы знать, неужели ее хозяйка передумала. Несмотря на все признаки, Фрита не хотела думать, что это так. Во всяком случае она знала, что сэр Оливер не позволит этому рыжеволосому рыцарю стать мужем наследницы Джернейва. Означало ли это, что радость ее хозяйки будет уничтожена?
