В боевых доспехах, готовый к дороге, Хью ожидал у ворот аббатства, когда прискакали его люди, и сразу определил, что все в сборе и вооружены надлежащим образом. Он велел им спешиться. В то время, когда поворачивал Руфуса к воротам аббатства, один всадник выехал вперед, поприветствовал его почтительно и назвал себя с солдатской прямотой Морелем, его слугой. Хью широко улыбнулся, приветствуя его, потому что Морель оказался точно таким человеком, каким он себе представлял. Добрые темно-серые глаза с интересом изучали Хью, и, хотя волосы Мореля были уже седые, а огрубевшая кожа лица была морщинистой, на руках, плечах и бедрах выделялись упругие мускулы, и нигде не было видно признаков дряхлости, свойственной его возрасту. Когда Хью улыбнулся, Морель ответил радостной и восторженной улыбкой, и Хью обрадовался, что согласился тогда с планом Одрис. Было очевидно, что этот человек воспринял ее приказание как дар, а не как обязанность. Тем не менее одно сомнение закралось в душу Хью. Одрис часто говорила такие вещи, которые можно было неверно понять. Хью захотелось удостовериться, знал ли Морель, что за службу он не получит ничего, кроме благодарности.
— Ты очень приветлив со мной, — сказал Хью. — Но я надеюсь, демуазель Одрис предупредила тебя, что я пока не могу платить тебе за службу?
— В этом нет необходимости, — сказал Морель, удивленно глядя на него. — Мне уже заплатили.
Хью подумал, что он имел в виду то, что Одрис ухаживала за его женой, пытаясь спасти ее:
— Я понимаю тебя, и дам все, что смогу, и конечно предоставлю стол и постель.
Он видел, что Морель собирался протестовать, и жестом остановил его, добавив: — У меня есть еще один вопрос. Где ты предпочитаешь ехать: среди слуг или воинов?
— Среди воинов, мой господин, — ответил Морель наклонив голову в знак благодарности. — Я больше привычен к этому. Он с надеждой посмотрел на Хью: — Я взял с собой оружие. Разрешите ли вы мне носить его?
— Пожалуйста, — Хью вынужден был засмеяться, видя, как снова заблестели от удовольствия глаза слуги. — Боюсь, что ты старый боевой конь, Морель, который скорее рвется в бой, а не на пастбище.
— Ах, мой господин, это правда. Пока была жива моя жена, а дети были малы, я боялся, что будет с ними со всеми, если я погибну. Злость кипела во мне, когда сэр Оливер призвал меня воевать. Но сейчас мне уже не страшно, и кажется, что я жил только тогда, когда воевал вместе с сэром Оливером. Мы не очень много сражались, хотя я не возражал бы повоевать побольше, но зато повидал много новых и незнакомых мест.
— Ты увидишь достаточно и со мной, я надеюсь.
Но улыбка Хью была довольно сухой, когда он поднял руку, жестом отпуская слугу. В отличие от Мореля он повидал уже достаточно незнакомых мест, и ему ничего другого не хотелось, как осесть где-нибудь в одном месте с Одрис. В одном он уверен, что Одрис была права: он и Морель поладят очень хорошо друг с другом, и такой сильный и уверенный в своих силах человек будет прекрасным посыльным. Войдя в аббатство, Хью был довольно спокоен и с радостью думал о том, что напишет Одрис, как ему понравился человек, присланный ею. Вдруг его осенило, что пока нельзя ни написать ей многого, ни послать Мореля в Джернейв так, чтобы не вызвать подозрений у сэра Оливера.
К своему отчаянию, он не мог поделиться с Одрис новыми впечатлениями. И тогда он подумал: — А почему нет? Буду писать понемногу каждый день, даже по два письма, одно за другим, и тогда Одрис сможет общаться с ним каждый день, однажды получив несколько писем сразу. Приняв это решение, он почувствовал себя полностью счастливым, что улыбался до ушей, когда монах вел его в покои Тарстена.
— Ты хорошо выглядишь, мой сын, и похоже счастлив, — сказал Тарстен.
— И я благодарен богу, что вы тоже хорошо выглядите и спокойны, — ответил Хью, не реагируя на замечание приемного отца.
Так как Тарстен привык, что Хью постоянно заботится о его здоровье, он не заметил ничего необычного в ответе своего воспитанника, а только спросил, хочет ли Хью есть.
— Спасибо, отец, нет. Я уже поел, — ответил Хью, опустив глаза. Невинный вопрос вызвал прилив тоски по Одрис, потому что они едва дотронулись до корзины с едой, которую Одрис принесла с собой. Чувство, хотя и мимолетное, было так сильно, что Хью не слышал своего голоса и не видел, как изменилось выражение его лица. Тарстен посмотрел на приемного сына и отвернулся: он не хотел, чтобы Хью понял, что выдал себя. Старик вспомнил, что Хью говорил о девушке, которая понравилась ему, но он не принадлежал к ее кругу. Тарстен не стал дальше расспрашивать Хью, потому что не хотел показаться назойливым: а не заговорила ли в нем гордость?
