– Ну как вам сказать, – ответил Артанский князь. – Скорее всего, я поступил так потому, что Германская империя – весьма крепкая конструкция, способная пережить не одну пертурбацию, а вот для Австро-Венгерской империи это последняя война. Нитки, связывающие лоскуты воедино, почти окончательно истлели, и теперь даже не очень большая нагрузка способна разорвать государство в клочья. Единственный клей, который еще связывает все воедино, это ваш престарелый дядя. Стоит ему умереть, и все начнет расползаться жидкой грязью. Как вы думаете, над какой частью империи в таком случае вы сумеете сохранить контроль, с учетом того, что венгры сбегут от вас сразу и бесповоротно, а на Балканах с моей помощью разгорится сербское партизанское движение за воссоединение этих земель с сербским королевством, к чему я приложу все возможные усилия? Все сербы должны жить в Сербии, и эта истина не подлежит обсуждению. И в то же время я бы не хотел, чтобы мои сербские друзья тянули в рот куски земель с чуждым им населением, даже если оно, это самое население, готово кинуться к ним в объятья. И в долгосрочной, и в среднесрочной перспективе такое решение не принесет счастья ни тем, кто бросился, ни тем, к кому бросились.
– И что вы предлагаете, только конкретно? – сказал Франц Фердинанд.
– Я рассчитываю сделать так, – ответил Артанский князь, – что ваша империя очень быстро навоюется пор самое горлышко. Французы, немцы и русские еще будут полны боевого задора, а вот чехи и словаки, а потом и все остальные, скажут, что это не их война, что Сербию не удалось сломать, русские в Карпатах паровым катком давят через перевалы, а в Боснии и сербских землях Хорватии разгорается ужасающая народная герилья. И вот тогда король Петр – а на самом деле я лично, а может, и мы вместе, – сделаем вашей Империи предложение сепаратно выйти из войны и прекратить боевые действия, в качестве платы за агрессию отдав Сербии все земли, населенные сербами, а Российской империи – все русинские территории. Сумеете вы удержать целостность Австрии, Хорватии, Словении, Чехии и Словакии хотя бы на протяжении жизни одного поколения?
Франц Фердинанд покачал головой.
– Мой дядя никогда на это не пойдет, – сказал он, – он скорее умрет, чем признает свое поражение.
– А кто его будет спрашивать? – с пренебрежением сказал Серегин под раскаты грома с ясного неба. – Для меня жизни десятков, а может, и сотен тысяч людей гораздо важнее, чем хотения и нехотения одного старого придурка. Кстати, я не исключаю, что именно ваш дядя отдаст приказ о терроре против мирного сербского и русинского населения, при том, что вы не сможете настоять на обратном. В таком случае, в силу уже вынесенного предупреждения, мне придется принять меры по прекращению его существования. Могу обещать только, что никаких показательно отрезанных голов в случае императора Франца-Иосифа не предвидится – смерть вашего дяди будет тихой, безболезненной и максимально похожей на естественную. Так что к тому моменту, когда мне придется делать вашей Империи роковое предложение, главным человеком там будете уже вы, а не ваш дядя.
– И зачем вам все это надо, господин Серегин? – после некоторого молчания вымолвил Франц Конрад фон Хётцендорф. – Мне трудно себе представить, чтобы кто-то мог отказаться от окончательной победы, удовольствовавшись промежуточным результатом.
– Если бы я сейчас готовился отражать неспровоцированное вторжение двунадесяти языков на Россию, то так бы оно и было, – постепенно распаляясь, начал говорить Серегин, и с каждым словом голос его звучал все громче, а отдаленные погромыхивания в нем – все сильнее. – Окончательная победа, вражьи зубы, вбитые в глотку, и объединенная армия – моя и местной России, – врываются в пылающую вражескую столицу. Но здесь я занимаюсь совсем другим делом – распутываю хитрую интригу французских авантюристов и пытаюсь минимизировать последствия всеобщего безумия, а также избежать худшего. Все прочие цели могут быть важны лично для меня, как для русского офицера, но для исполнения главной задачи младшего архангела они второстепенны.
По мере того, как Артанский князь говорил, у него, как в других подобных случаях, стали проявляться нимб, светящиеся крылья и призрачный чешуйчатый панцирь – так что его собеседники взирали на него со страхом и изумлением. Но вот он закончил свою речь, и по мере того, как остывал эмоциональный накал, признаки архангельского достоинства бледнели, истаивая в ярком свете дня.
– А теперь, – сказал Серегин, указывая на приближающийся флаер, – когда края политического бассейна очерчены, и вы удостоверились, что я не блефую и не преувеличиваю, давайте совершим небольшую экскурсию по «Неумолимому». Вы должны представлять себе пределы Божьего Гнева, который я могу обрушить на ваши головы в случае непослушания. И как только мы с этим закончим, я отправлю вас домой. А то одного блудного эрцгерцога, в халате и тапочках исчезнувшего прямо из спальни, наверное, уже ждет дома жена, чтобы закатить грандиозный скандал.
